Страница 32 из 97
Герман рванул вперёд, сделал небольшую петлю и выскочил к костру, преградив мужику путь к жилищам. Зарычал, оскалившись, будто говоря: «Беги, человек! Начнём охоту!» Впрочем, мысленно он именно это и сказал. Однако человек не вскочил, не пустился наутёк, и даже не заорал при виде огромного чудовищного волка. Он тряхнул головой, протёр грязными пальцами глаза, явно пытаясь разобраться, мерещится ли ему этот зверь или нет. И лишь когда оборотень снова издал рык, поднялся на задние лапы и выдохнул поток красноватого пара, бомж, наконец, сообразил, что это не порождение белой горячки. Зверь был реальным!
Порыв ветра взметнул искры, псы на свалке завыли так отчаянно, будто пытаясь своим воем, точно магическим заклинанием, изгнать явившееся на их территорию зло.
Бомж закричал, но сразу же подавился собственным криком. Хрипя и задыхаясь, он вскочил и бросился прочь, даже не соображая куда бежит. Паника полностью заполнила рассудок.
Герман дал ему минутную фору, чтобы охота была более полноценной, после чего начал преследование. Бомжа настиг быстро, сбил с ног и снова исчез среди деревьев. Он слышал болезненное дыхание жертвы, чуял её страх. Это было именно то, чего оборотень так желал — абсолютная власть, пускай даже сиюминутная. И никаких ограничений, никаких паскудных законов Барина. Здесь и сейчас Герман ощущал себя всемогущим.
Бомж поднялся, чувствуя себя совершенно потерянным, слабым, уязвимым. Он побежал, натыкаясь на деревья, продираясь сквозь кустарники. Ему мерещилось, что ночная тьма уплотнилась и цеплялась за руки, спину в попытке его затормозить. Сердце колотилось на пределе и грозило разорваться в любую секунду, каждое движение отдавалось болью в печени, в кишках.
Земля вдруг ушла из-под ног, и он рухнул в овраг, ударился грудью о корягу, почувствовав, как сломалась ключица. Вместо того, чтобы заорать, стиснул зубы, прикусив при этом язык до крови. Втянул голову в плечи, весь как-то сжался, отчаянно желая стать маленьким и незаметным. Его трясло, глаза застилали слёзы и за их пеленой темнота вокруг словно бы беспокойно колыхалась. «Не трогай меня! Не трогай! — принялся он про себя повторять. — Не трогай, пожалуйста! Я — никто, всего лишь никому не нужный человечек. Не трогай!..»
Над краем оврага, в колышущемся мраке, высветились янтарные глаза. Бомж не смог сдержать скулёж, хотя и зажал крепко рот ладонью. Он вдруг подумал, что ничего уже в его жизни не наладится, потому что самой жизни не будет. Глаза во тьме становились больше, больше, их желтизна, казалось, заполнила собой всё пространство оврага. Бомж ощутил мускусный звериный запах, а потом...
Оборотень вонзил зубы в его лицо и с яростным рычанием превратил половину головы в месиво из костей и сухожилий. Затем вцепился в горло, вырвал кусок мяса и мигом, не пережёвывая, проглотил. Пир начался. А на свалке всё выли и выли псы, но теперь уже тоскливо, словно оплакивая того, кто стал пищей для пришлого чудовища.
Прошло не менее получаса, прежде чем оборотень выбрался из оврага, оставив внизу растерзанное тело. Вся морда была мокрой от крови, брюхо раздулось от сожранного мяса. Он, наконец-то, пересёк запретную черту и ему это понравилось. Конечно, охота вышла так себе, но для первого раза сойдёт. Будет ещё охота и не одна. Останавливаться Герман не собирался. А что касается этого бомжа... Когда обнаружат его труп, решат, что местные псы напали. Возможно, грохнут нескольких их них в отместку и скоро забудут о том, что случилось.
Сытый, довольный оборотень двинулся в обратный путь. Искупнулся в лесном пруду, приняв человеческое обличье, потом снова обратился в волка и помчался дальше, строя уже более смелые планы на будущее, чем в начале ночи. В посёлок прибежал к четырём часа утра. После того, как в храме надел свою серую униформу, он подошёл к запертому на замок люку в полу и подумал, что близок уже тот день, когда тайна, о которой знают лишь Валентина и Барин, откроется и ему. Это случится, когда всё изменится. Когда он в Красе станет главарём.