Страница 30 из 97
После этих слов Ивану всё стало ясно. Дело было в обычной, тупой и не слишком-то оправданной зависти. Старо как мир. И даже злиться на всю эту хрень не хотелось.
— Ты сказал, что так здесь заведено... Ну что же, пора что-то менять, — он произнёс это добродушно. Не хотелось усугублять и задевать Глеба банальными упрёками. В конце концов зависть в Красе можно было назвать хоть какой-то отдушиной, отголоском мира за пределами пояса страха. Уж лучше такое, не слишком нормальное чувство, а не всепоглощающее уныние.
Глеб поднялся со скамейки.
— А может, ты и прав. С чего, по-твоему, лучше начать?
— С уборки, — не раздумывая ответил Иван. — Вычистим нашу халупу до блеска, чтобы и соринки не осталось.
— Шутишь?
— Не-а. Вот прямо сейчас и начнём, нефига на завтра откладывать. И плевать, что дрыхнуть уже пора. Думаю, часа за два управимся, если Кулик с Санькой помогут.
Глеб рассмеялся.
— Ну, Иван, ты и баламут. Не умеешь, похоже, ты скучно жить. А знаешь, это ведь хоть какое-то разнообразие, в смысле, уборка. За Кулика не ручаюсь, дело это добровольное, а Санька точно поможет.
Саньку разбудили, и он кивком и мычанием поддержал идею Ивана, хотя спросонья и не сообразил, что конкретно от него требуется. Кулик же предсказуемо махнул на затею рукой, буркнув себе под нос, что всякой хернёй на ночь глядя заниматься не собирается. Впрочем, минут через пятнадцать, и он подключился к генеральной уборке — принялся за работу с таким видом, словно его вынудили.
Убрали свалявшуюся паутину из всех углов, вымыли окна, отскоблили стол, табуретки, кружки, чайник, вымели пыль, выкинули грязное, непонятно зачем копившееся тряпьё и хлам из прихожей. Обитатели этого дома, что называется, загорелись, нашли хоть и крошечную, но всё же цель, которая внесла не только разнообразие, но и на короткое время заставила себя почувствовать свободными, вольными делать то, что хочется им, а не оборотням. Даже Кулик в конце концов проникся и начал работать с задором, без хмурости на лице.
Двое надзирателей, заметив подозрительную бурную деятельность, устремились к дому рабочих, но, поняв, что происходит, лишь удивлённо переглянулись и убрались восвояси. Никакие законы тут не нарушались, а значит — плевать.
Финальным аккордом стала влажная уборка. Вымыли и протёрли всё, даже потолок — ни соринки не осталось, ни пылинки. И кисловатый запах улетучился, и дышать в доме стало легче, и свет от свечей теперь как-то радостней отражался от бревенчатых стен и чистых оконных стёкол. Довольны были все, хотя Кулик и пытался скрывать удовлетворение за маской пофигизма. Никто из старожилов этого дома не понимал, почему такая простая идея сделать конкретную уборку не приходила в голову раньше. А может и приходила, но всегда находились отговорки: устал, да кому всё это, нахрен, нужно, жизнь от этого всё равно лучше не станет...
А теперь дело сделано. И жизнь как будто лучше стала. Хотя бы на сегодня.
Спать никому не хотелось. Сели играть в домино, попутно попивая чай из выскобленных до блеска металлических кружек. За чистым столом, с чистыми мыслями. До часу ночи играли, впервые за долгое время, не думая о том, что утром нужно топать на опостылевшую работу, что скоро снова придётся вкалывать во благо чёртового посёлка.
***
Ветрено, влажно. В воздухе появлялись и исчезали запахи, которые оборотень с лёгкостью распознавал. Он мчался сквозь ночной лес, перепрыгивал через коряги, замшелый валежник, кустарники, а в его голове мелькали образы, порождённые запахами и звуками. Чувства были обострены до предела, в каждом движении сквозила мощь.
С тех пор, как Валентина его обратила, Герман ни разу об этом не пожалел. Ведь кем он был раньше? Всего лишь человечком, а теперь — высшее существо, перед которым, по его мнению, люди должны преклоняться, чтить, точно божество.
Вот только всё было иначе. Люди в Красе не преклонялись, не чтили. Напротив, позволяли себе издёвки. Чёртов клоун Остап, да и остальные театральные в полной мере продемонстрировали это нынешним вечером. Мерзкие крысы! Совсем страх потеряли. Как же ему хотелось вцепиться в глотку каждому их них. И рвать, рвать, наслаждаясь убийственной яростью и вкусом крови.
В своих фантазиях он делал это постоянно. Представлял, как выдирал куски мяса из Карла, Паганини... Они орут, молят о пощаде, а Остап смотрит на всё это, задыхаясь от ужаса. Его черёд последний. Как говорится, ожидание казни хуже самой казни. А что касается Полины... Сначала её нужно трахнуть. Раз сто. А уж потом можно и сожрать. Герман почему-то был уверен, что у неё особенное мясо, деликатесное. Такое не грех и посмаковать, не спеша съедая кусочек за кусочком.
Впрочем, это были всего лишь фантазии, мечты, которые Герман, впрочем, собирался воплотить в жизнь. Когда-нибудь. Да, Барин, разумеется, та ещё проблема, но он, чёрт возьми, не бессмертный, и у него наверняка есть Ахиллесова пята. Если медведя не станет, то всё изменится, и никаких больше тупых законов не будет. И ни один человечек больше не посмеет даже косо взглянуть на оборотней.
Герман уже находился километрах в пятнадцати от Красы. Нелюди из посёлка опасались заходить так далеко, да и незачем им было, а у него существовала чёткая цель, он хотел видеть жертв предстоящей охоты, желал наблюдать, свыкаться с мыслью, что рано или поздно его клыки вонзится в человеческую плоть. И плевать на строжайший запрет Барина. По мнению Германа, волки-оборотни должны хотя бы иногда включать в свой рацион человечину. Он был уверен, что человеческое мясо способно поднять оборотней на высшую ступень развития и может придать дополнительные физические и мистические силы. Откуда возникла такая уверенность? Из снов, в которых он, как и в своих фантазиях, пожирал людей и становился всемогущим. Герман не сомневался, что сны эти были подсказкой. Подсознание ведало правду. А Барин придумал все свои правила только для одного: чтобы держать волков на коротком поводке. Он боялся, что они станут сильнее — в этом Герман тоже был абсолютно уверен.
Он пересёк просёлочную дорогу и помчался дальше, не ощущая ни малейшей усталости. Своим зрением оборотня он видел всё чётко. Деревья и кустарники излучали ровное белое свечение, а потому лес казался призрачным, волшебным. Под порывами ветра трепетала и срывалась с ветвей увядающая листва, которая походила на красных сияющих мотыльков. Впрочем, это сияние быстро затухало, когда листья теряли связь с кустом или деревом.