Страница 29 из 97
— Да всё в порядке, Поля, — спокойно сказал Остап, глядя на оборотня без страха. — Просто наш старый приятель Герман Петрович Матюшкин по театру соскучился. Это он сейчас роль играет. Роль сильного и грозного волка. Специально вот для этих двоих. Верно я говорю, Герман Петрович? Да и для самолюбия это неплохо. Влепил оплеуху такому коротышке как я или такому рахиту как Паганини, и сразу героем себя чувствуешь, настоящим вожаком стаи.
Герман нервно повёл плечом. Уже без улыбки он взял со стола чашку с недопитым чаем и не спеша вылил его на голову Остапа. Тот даже не шелохнулся, сохраняя абсолютное спокойствие. Лишь фыркнул и произнёс:
— Вот об этом я и толкую. Настоящий вожак стаи. Может, ещё порычишь для пущего эффекта, а? Как ты обычно на кроликов рычишь... Р-р-р! Р-р-р! Ух как страшно!
Двое надзирателей не смогли сдержать усмешек, а у Ивана градус уважения к Остапу поднялся на полную шкалу. Этому маленькому — метр с кепкой — человечку не нужны были кулаки, чтобы постоять за себя. Как ни крути, а Германа он уделал.
— Р-р-р! — зарычала Полина, вторя Остапу и скорчив свирепую рожицу. А потом и Карл зарычал и музыканты.
Остап напыжился, поднял руки со скрюченными пальцами и пробасил:
— Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк! — на его плеши темнели чаинки. — Р-р-р!..
Герман старательно делал вид, что все эти насмешки его нисколько не задевают. Он приосанился, провёл ладонями по курчавым волосам и произнёс:
— Смешно. Знаешь, Остап, у меня даже настроение поднялось. Вот что-что, а смешить ты умеешь, этого у тебя не отнять.
В гостиную вошёл Паганини с тубой, которую он нёс с заметным трудом.
— О, а вот и мой инструментик! — обрадовался Герман. Он подошёл к Паганини, вырвал из его рук тубу и водрузил её на себя. Покрутил головой, разминая шею, почмокал губами, после чего заиграл «Чижика-пыжика». Громко получилось, звук медного инструмента буквально заполнил всё пространство гостиной и надавил на барабанные перепонки всех присутствующих.
Глядя на него с неприязнью, Иван подумал, что с дыхалкой у этого оборотня полный порядок. Прекратив играть, Герман несколько секунд задумчиво глядел в пол перед собой, затем мотнул головой.
— Не-а, не то. Знаете, что я только что понял? Не скучаю я по прошлым временам. Ни капли, — он снял тубу, швырнул её на пол и вместе со своей свитой вышел из комнаты. Ужа за порогом оглянулся. — А по поводу законов я вот что скажу... Всё меняется, и законы тоже.
Иван воспринял эти слова как угрозу, пусть и выглядела она довольно абстрактно. Да и плевать. Вся жизнь здесь сплошная угроза. Одной больше, одной меньше — пофигу.
Карл протянул Остапу носовой платок и тот вытер мокрую голову. Чаепитие продолжилось, но теперь уже без прежней расслабленной атмосферы. Все как будто ожидали, что надзиратели вернутся и продолжат портить настроение.
— Раньше они такими не были, — заметил один из музыкантов, глядя на Ивана. — Им на нас вообще было плевать. На людей, в смысле. Ну да, следили, чтобы мы хорошо работали, не сачковали, иной раз могли и плёткой огреть, но в целом к нам не цеплялись. А теперь ведут себя, как гопники.
— Да, есть такое дело, — подтвердил Остап. — Ты главное, Иван, одно знай... они могут оплеуху отвесить, ударить разок, плёткой стегануть, но для того, чтобы конкретно избить, тут им серьёзная причина нужна. Барин не позволяет волчарам вот так, запросто, кулаками махать. С этим здесь относительный порядок.
«Но всё меняется», — вспомнил Иван слова Германа.
***
Посидев с новыми приятелями ещё с полчаса, он вернулся в дом работяг. Сенька уже дрых вовсю, а Глеб и Кулик сидели за столом, играли в домино и вид у них был недовольный.
— Вы что такие хмурые? — усмехнулся Иван. У него самого было неплохое настроение, несмотря на давешний инцидент с Германом.
Глаза Кулика недобро блеснули, отразив свет свечки.
— Дружбанчиками из театра обзавёлся? — в этом вопросе сквозило осуждение. — Ну и как они тебе?
— Нормальные ребята, — с некоторым недоумением отозвался Иван, снимая сапоги. — А что?
Кулик цыкнул зубом.
— Да так, ничего. Хотя, знаешь, с Полинкой я бы тоже дружбу завёл. Я бы с ней замутил так замутил. Бабёнка что надо и...
— Лучше заткнись, пока не поздно! — осёк его Иван. Хорошее настроение улетучилось, сменившись гневом.
— А чего это ты мне рот затыкаешь? — теперь в голосе Кулика звучала обида. — Ты здесь никто и зовут тебя никак. Что ты мне сделаешь, а? Врежешь? Ну давай, если хочешь опять в колодках ночку провести.
Иван подошёл к столу, упёрся в него руками, поглядел на Кулика исподлобья.
— Нет, местные законы я нарушать не стану. Сделаю всё по закону. На бой тебя вызову. Здесь ведь именно так отношения выясняют, верно? И догадайся с двух раз, кто кому морду набьёт.
Кулик поджал губы и, играя желваками, уставился в окно, за которым царил ветреный прохладный вечер. В разговоре была поставлена точка.
Глеб хлопнул ладонями по коленям, поднялся.
— Пойдём-ка, Иван, проветримся чуток. Воздухом подышим.
Они вышли из дома, уселись на скамейку. Лес шумел, над теремом Барина крутился флюгер в виде петушка, со стороны столовой доносился зычный голос поварихи, Веры Ильиничны. Похоже, она на кого-то ругалась.
— Ну, что скажешь? — Иван всё ещё находился в недоумении. — Кулик, ты... что вы на меня, как на врага народа?.. Хоть убей не пойму, что я такого сделал. Чай попил с театральными?
— Да ничего ты, в общем-то, такого не сделал, — как-то нехотя ответил Глеб. Было видно, что тема разговора ему доставляет дискомфорт. — Понимаешь, Иван, мы тут сами по себе, и театральные тоже сами... Они нормальные ребята, ни я, ни Кулик, ни тем более Санька против них ничего не имеем. А Остап так вообще мировой мужик, но... Они, можно сказать, местная элита, за их спинами Маруська стоит и всегда, если что, за них впряжётся. Тут не все люди равны, некоторые равнее. За нас с тобой, допустим, никто не впряжётся. И так уж заведено, что мы отдельно, театральные отдельно.
Иван покачал головой.
— Ну и кем же это заведено? Как по мне, Глеб, всё это чушь собачья. Здесь люди отдельно, а оборотни отдельно. Неужели этого недостаточно? Нахрена ещё самим себе сложности какие-то придумывать? Ты считаешь театральных элитой? Да они вкалывают не меньше, чем мы. И что-то я не заметил, чтобы кто-то за того же Паганини впрягался, хотя Герман шпиняет его, как последнего чмошника.
— У них жильё лучше, — буркнул Глеб. — А у актёров так вообще отдельные комнаты.