Страница 28 из 97
Глава 8
Не понравился Ивану спектакль, по его мнению, такие раньше на площадях показывали, чтобы потешить не привередливую публику. Да и не спектакль это был вовсе — так, сценка двадцатиминутная.
Как и предполагалось, Шаровара играл Остап, Антона — Карл, музыканты изображали оборотней, даже Паганини не остался в стороне. А вот роль беглеца, к удивлению и стыду Ивана, сыграла Полина, причём выставила его в слишком уж комичном свете. Представление не имело названия, но ему подошло бы такое: «Побег глупого неудачника». Актёры попросту кривлялись, корчили свирепые и испуганные рожи, орали как оглашенные. Однако зрителям всё это лицедейство нравилось, они смеялись, в ладоши хлопали, а Маруся так вообще хохотала без умолку. Иван заподозрил, что всё это представление поставлено специально для неё.
И да, Остап таки обмочился. Разумеется, не по-настоящему — водой штаны облил незаметно. Это стало главной юморной изюминкой спектакля.
Впрочем, представление не ограничилось одной лишь крохотной сценкой. После музыканты дали небольшой концерт, потом Карл показал несколько фокусов, и Полина ему ассистировала, Остап, переодевшись в клоунский наряд чуток подурачился и на этот раз Иван смеялся, потому что действительно было смешно и всё это не касалось его лично. В финале выступила Маруся — спела песни «Крылатые качели» и «Орлёнок», затем станцевала, заслужив бурные аплодисменты, которым позавидовали бы именитые танцоры. На этом всё и закончилось.
После представления, когда зрители расходились, Остап жестом поманил Ивана.
— Надеюсь, никуда не спешишь? — шутливо сказал он, когда тот подошёл. — После таких концертиков мы всегда чаепитие устраиваем. Присоединяйся, — и добавил заговорщицки: — Будет кое-что вкусненькое.
Иван, разумеется, не отказался, ведь у него появилась возможность побыть рядом с Полиной. Да и «кое-что вкусненькое» он не прочь был попробовать.
Чай пили в гостиной, которая располагалась за сценой между помещением где жили музыканты и комнатами актёров. Присутствовали и те, и другие. «Вкусненьким» оказались засахаренные сухарики и имбирные пряники — всё это, как выяснилось, привёз Антон по просьбе Остапа. Такая мелкая, безобидная «контрабанда» в Красе не возбранялась, но и не приветствовалась. Горели свечи, всюду царила чистота и Ивану стало слегка стыдно за неухоженное, пропахшее чёрт знает чем жилище, где обитали он и другие работяги.
Общих разговоров за столом не было. Музыканты между собой болтали, Остап с Карлом что-то обсуждали, а у Ивана представился случай поговорить с Полиной:
— Могла бы меня получше сыграть, — сказал он с притворной обидой.
Она звонко рассмеялась.
— Не дуйся, Вань. Так уж тут заведено: смеяться над всеми и над собой в том числе. Ты бы видел, каким дурачком Остап сам себя выставлял, когда делали спектакли по мотивам его побегов. Мы же всё это беззлобно, с максимальной простотой делаем. А ты вообще, чего ожидал? Пронзительной драмы о том, как тебя чуть волки не съели?
Хмыкнув, Иван рассудил, что актёры здесь очень даже полезным делом занимаются: стебутся, не позволяя себе и остальным превратиться в унылое говно. Что же, это достойно уважения. И обижаться на подобное просто тупо, даже притворно.
Они поговорили о вкусовых качествах местного чая, о работе. Как уже до этого выяснил Иван, актёры и музыканты не только народ развлекали, но и трудились в прачечной, в пошивочной мастерской, которая находилась здесь же, в театре. Весной и летом работали в теплицах, а яблочной саду, на огородах, а зимой, если не справлялись Глеб со своей бригадой, подключались к уборке снега — Барин терпеть не мог сугробы на территории Красы.
Беседуя с Полиной, Иван как-то украдкой, слегка этого стыдясь, поглядывал на её лицо, хотя ему очень хотелось устремить на неё прямой взгляд и смотреть, смотреть... Его привлекали весёлые, пожалуй, даже лукавые искорки в её глазах, которые зацепили ещё тогда, когда он в колодках сидел. Зацепили и не отпускали. Ему хотелось знать об этой женщине всё — кем была до Красы, чем дышала, — вот только спрашивать отчего-то не решался, словно чего-то смутно опасаясь.
— Чаи гоняете, значит, — раздался наглый голос.
Разговоры за столом сразу же оборвались, все уставились на вошедших в гостиную троих надзирателей, среди которых выделялся ростом и крупной комплекцией Герман. Он поскрёб ногтями квадратный, поросший белёсой щетиной подбородок, проследовал к столу.
— И пряники жрёте, — взгляд его холодных глаз устремился на Ивана. — А ты какого хера тут забыл? У тебя, псина, своя конура есть.
Двое надзирателей за его спиной ухмыльнулись. Иван заскрипел зубами, мелькнула мысль встать и вмазать в рожу ублюдку. А там — будь что будет. Полина, почувствовав, что вот-вот разразится буря, взяла его за руку, сжала, как бы говоря: «Спокойно, не бесись!» Это подействовало, и он взял под контроль свои эмоции.
— А в чём, собственно, дело? — Остап откинулся на спинку стула, поглядел на Германа, прищурив правый глаз. — Разве есть такой закон, запрещающий чаи гонять и ходить в гости? — он скорчил наигранно удивлённую гримасу. — Не-а, не припомню. А может, у тебя здесь свои собственные законы, а, Герман? Такие, о которых Барин не знает?
Губы Германа медленно растянулись в улыбке. Он взял пряник, понюхал его и небрежно швырнул обратно на стол.
— А ведь совсем недавно и я вот так с вами сидел, чай попивал. Дружная театральная семейка. Даже не знаю, скучаю я по тем временам или нет... А, кстати, где моя туба? Сто лет её в руках не держал.
— У нас она, где ей ещё быть-то, — буркнул седовласый музыкант, руководитель оркестра.
— Паганини, а ну-ка сгоняй, — приказал Герман, даже не удостоив скрипача мимолётного взгляда. — Погляжу, не утратил ли я навыка.
Паганини вышел из-за стола и с понурым видом отправился за инструментом. Плечистый, похожий на бульдога надзиратель, ускорил его, дав пинка. Продолжая фальшиво улыбаться, Герман подошёл к Остапу.
— Что ты там про законы говорил? — он нагнулся и ткнул ему кулаком в грудь, в чертах лица проявилось что-то звериное. — Давай, клоун, повтори! — хлопнул ладонью по голове. — Ну же, чего молчишь? Язык проглотил?
— Отстань он него, Герман, — встряла Полина. Её глаза сверкнули.