Страница 27 из 97
Среди этого сверкания Иван увидел тёмную фигуру Германа. Тот пересёк площадь, зашёл в храм. Дождь усилился, скрыв за искрящейся пеленой всё вокруг. А через какое-то время появился волк. Его морда будто бы протиснулась между струй, приблизилась вплотную к лицу Ивана. В глазах зверя расплавленное золото плескалось, пасть с какой-то нервной дрожью раскрылась, дыхнув влажным мясным запахом.
Ивану абсолютно не было страшно. Более того, он ощущал странное глупое веселье.
— А тех, кто в колодках, трогать нельзя! — выдал он бодро. Так дети, играя, говорят: «Чур я в домике!» Ещё и ухмыльнулся ехидно, как будто дразня, провоцируя: ну давай, волчара, попробуй меня цапнуть! Он, пожалуй, сейчас не испугался бы, даже если оборотень действительно вцепился бы ему в глотку.
Раздался глухой рык, шерсть на морде изрезали складки, в глубинах жёлтых глаз принялось пульсировать что-то красное, будто крошечные сердца колотились.
«А может, плюнуть в него?» — задорно подумал Иван. И уже собирался осуществить задуманное, ни капли, не заботясь о последствиях, но волк вдруг встрепенулся, встряхнулся, разбрызгивая влагу с промокшей шерсти, попятился и скрылся в искрящемся ненастье.
— Вот и правильно. Проваливай, — произнёс Иван, удивляясь собственно храбрости. Небольшой частичкой своего сознания он понимал, что смелость его ненормальная, навязанная зельем, однако ему было всё равно. Эйфория разливалась по телу, она растворяла в себе и боль, и тревоги. Ивану только и хотелось, что сидеть и пялиться на дождь. А там, в дожде, кто-то танцевал. Хотя, почему «кто-то»? Это же была Полина! Она кружилась, раскинув руки, и смеялась, смеялась... а потом превратилась в Лану и волосы у неё стали изумрудные. Молодая, пышущая здоровьем, радостная. Такой она была когда-то, давным-давно.
Галлюцинации рассеялись лишь под утро, а вместе с их исчезновением пришли боль, холод и желание опорожнить мочевой пузырь. От эйфории и следа не осталось. Зато никаких похмельных ощущений, усталости, да и голова была на удивление ясной.
Мокрый посёлок пробуждался. Затеплился свет в окнах столовой. На крыльцо терема, зевая и потягиваясь, вышел Барин. Высунулся из «Больницы-цирюльни» Дубровский, но тут же нырнул обратно, словно испугавшись сырости.
«Твою ж мать! — мысленно выругался Иван, дрожа всем телом. — Давайте, освобождайте уже! Сколько можно?!» Руки совсем затекли, спину ломило. Он ругался и ругался, проклиная надзирателей — так вроде бы легче было.
И вот, наконец, они явились, освободили от колодок. Иван сразу же рванул в сортир, а когда опорожнял мочевой пузырь, строго настрого себе наказал не влипать больше в неприятности. Хватит. Дороговато это обходится. Барин сказал, что он будет сегодня хорошо работать, несмотря на проведённую в колодках ночь? Что ж, значит, будет. И сегодня, и завтра, и хрен знает ещё сколько. Но лазейку не перестанет искать. Прав Остап, лазейка должна быть обязательно!