Страница 25 из 97
— Ты, наверное, удивляешься, почему я всё время ношу эту дурацкую шляпу? — басовито сказал Карл, потом размашисто всплеснул руками. — Маруська настаивает. Она считает, что настоящий фокусник уже не фокусник без такой шляпы.
Вот уж чего Ивана теперь совершенно не могло удивить, так это подобная фигня. То, что там, в нормальном мире, вызвало бы удивление, здесь представлялось как пустяковая причуда. Ну носит мужик шляпу цилиндр, а Барин допотопный кафтан? В сравнении с фактом существования оборотней — это всё ерунда.
— Лихо ты сегодня весь посёлок на уши поставил, — одобрила Полина. — Но в следующий раз, если надумаешь бежать, сначала посоветуйся с Остапом. Он у нас в этом деле эксперт.
— Да уж, наслышан, — буркнул Иван. Вот теперь своё положение он всё же оценил, как унизительное, и причиной тому была Полина. Сидеть в колодках рядом со столько красивой женщиной — такое не может не задевать гордость, если, конечно, ты не полное ничтожество, которому на всё плевать.
— Да, по части побегов — я дока, — подтвердил Остап. — Все способы перепробовал. Но мне до сих пор не верится, что нет какой-то лазейки. Должна она быть. Должна! И я её найду. Кстати, ты зеркало зря отломал. Думал, раз оно от заколдованной машины, то подействует, как защитный амулет? Нет, дружище, это дохлый номер, точно тебе говорю. Но и мне такой вариант в голову приходил, ты тут не единственный умник, — он рассмеялся. — Я как-то втихаря номера с Джипа скрутил, ну и попёр через пояс страха, держа их перед собой, как щит. Не помогло. То есть, совсем не помогло, ни капельки. После этой выходки я тоже в колодках сидел, часов десять. Правда кнутом не секли. Так что права Поля, в следующий раз со мной советуйся.
Нравилась Ивану эта троица. Было в них какое-то единство, они словно бы дополняли друг друга и это ощущалось даже после такого короткого общения. Дополняли и в то же время смотрелись вместе довольно комично: низенький плешивый Остап, длинный, прямой, словно палку проглотил, Карл, и красавица Полина в потёртом джинсовом комбинезоне и с красной «пиратской» повязкой, из-под которой непослушно выбивались чёрные локоны.
— Мы вот что хотим тебе сказать, Иван, — Остап посмотрел по сторонам, словно опасаясь чужих ушей. — Я видел, как к тебе Маруська подходила. Похоже, ты ей понравился. И это хорошо, потому что те, кто попадают в немилость к этой милой девчушке, тут долго не живут. Но...
— А Шаровар? — перебил Иван. Она мне сама сказала, что терпеть его не может, но он живёт себе.
Лицо Остапа сделалось кислым.
— Шаровар — особый случай. Как и Антон. Да, эти ребята привязаны к Красе, но местными их всё же нельзя назвать. А я тебе только о местных толкую. И исключительно о людях. Волков она тоже терпеть не может, но они здесь, скажем так, трудно заменимы, а потому хрен с ними Барин что сделает из-за прихотей Маруськи. Хотя, предел, конечно, есть. Но я не об этом... Если ещё раз с ней будешь болтать, не вздумай рассказывать ничего хорошего о внешнем мире. Если спросит, как, мол, там, говори — паршиво. Скажи, что вонь там везде жуткая, люди друг с другом постоянно воюют, воды чистой нет. Но смотри не расхваливай ничего. Она должна думать, что снаружи, в городах, полный трындец творится. Не хочет Барин, чтобы дочурка знала правду и мечтала хотя бы одним глазком взглянуть на эти самые города. Она должна быть уверена, что лучше Красы на земле места лучше нет. Ляпнешь что-нибудь хорошее, и Барин этого не простит. Врать Маруськи — это одно из местных правил. Негласных.
— Спасибо, понял, — с чувством сказал Иван. Он с досадой подумал, что Глеб вчера слишком уж обделил его полезной информацией. Во всяком случае, о том, что можно говорить дочке Барина, а что нельзя, мог бы и поведать. Хорошо хоть она вопросов не задавала, когда недавно подходила. Обошлось.
Вдалеке, в сумерках, объявился Шаровар. Он потоптался возле колодца, затем уселся на скамейку, закинув ногу на ногу, и принялся лузгать семечки. У Ивана появилось опасение, что толстяк выжидает, когда артисты уйдут, а потом подойдёт и сделает что-нибудь очень хреновое. С него станется. А ведь в таком положении и не воспротивиться ублюдку.
— Не боись, он ничего тебе не сделает, пока ты колодках, — Остап будто мысли Ивана прочёл. — Это закон и Шаровар его ни за что не нарушит. Он слишком для этого трусливый.
Как камень с души упал.
— Ты, это самое... не тушуйся, — подбодрил Остап. — Ночь в колодках — это фигня. Уж я-то знаю.
Когда артисты попрощались и ушли, Иван ощутил одновременно и сожаление, и облегчение. Сожаление, потому что Полины уже не было рядом, а облегчение — из-за того, что она уже не видит его унизительного положения.
Совсем стемнело. Снова в голову полезли паршивые мысли о долгой холодной ночи. Иван закрыл глаза, пытаясь думать о чём-нибудь позитивном, но не получалось.
— Хотите я вам сыграю? — раздался скромный голос.
Иван вздрогнул, открыл глаза. Перед ним стоял Паганини, со своими впалыми щеками и прямыми до плеч волосами выглядевший как олицетворение всех одухотворённых, не от мира сего, скрипачей.
— Музыка не снимет вашу боль, но, возможно, хотя бы на время вам станет легче.
Иван вздохнул.
— Играй, друг. Хуже уж точно не будет.
Паганини деловито сдвинул брови, церемонно приставил скрипку к подбородку, слегка взмахнул смычком и заиграл. Музыка была предсказуемо грустная, но красивая. И да, Ивану вроде как легче стало.
Впрочем, Паганини не долго услаждал его слух, минуты три всего, потому что откуда-то возник надзиратель и прогнал скрипача со словами: «Пошёл отсюда, утырок костлявый!» Однако и этих минут хватило, чтобы Иван испытал к музыканту безмерную благодарность. Да и вообще он утвердился во мнении, что люди тут в основном нормальные, не равнодушные. Вот тебе и позитивная мысль, за которую можно зацепиться.
В домах задувались свечи. Краса погружалась в сон. Иван стиснул зубы, чтобы те не стучали от холода. Он уже собирался встать, хоть как-то размяться, разогнать кровь, несмотря на боль, но тут из темноты вышла Валентина.
— О как! — усмехнулся Иван. — Я сегодня прямо-таки пользуюсь успехом. И вы решили не обделять меня вниманием? Может, ещё какой мудрый совет дадите? Я не против.
Проигнорировав его ехидный выпад, Валентина вынула из кармана небольшой флакон, вытащила пробку.
— Пей. Это поможет тебе ночь скоротать и не замёрзнуть.
— Колдовское зелье?
— Оно родимое. Специально для тебя сварила из крысиных хвостов и глаз летучих мышей.