Страница 21 из 97
Губы барина расплылись в улыбке.
— А ты юморной. Дерзкий и юморной. Как по мне, достойное сочетание. Но нет, друг мой, без ужина ты не останешься. Каждый в Красе имеет право на приём пищи. Тебя высекут, пять ударов плетью. Потом заключат в колодки и оставят до утра. Но ужином накормят, — он приблизил своё лицо к лицу Ивана и произнёс тихо: — Ты ведь не думал, что всё это так легко сойдёт тебе с рук? Я уважаю дерзких, но терпеть не могу дураков. А твоя попытка побега была очень дурацкой. Ты хотя бы для начала выяснил, что к чему, побольше бы узнал, а уж потом составлял план побега. Ну, или не составлял. Считай, что тебя теперь ждёт наказание именно за глупость.
Нехотя, но Иван признал, что он прав. Весь этот непродуманный побег — глупость. Зато получен хороший урок: в Красе заправляет тот, кто знает наперёд, какие пути и способы выберут потенциальные беглецы. Знает и предусмотрительно пресекает эти самые пути. И что теперь делать? Искать нестандартные варианты! Очень нестандартные. А для этого нужно собрать больше информации и о самой Красе, и об оборотнях. Что же касается наказания... да плевать, вытерпит. Пять ударов плетью? Разумеется, вытерпит и не вскрикнет даже ни разу. Главное, он жив и жизнь продолжается!
— Все со мной согласны, что такое наказание будет справедливым? — выкрикнул Барин.
Кто-то кивнул, некоторые произнесли: «да», но были и те, кто промолчал, например, Шаровар. Уж он-то определённо считал, что наказание слишком мягкое.
— Приступайте, — приказал Барин надзирателям.
К Ивану подошёл Герман, похлопывая плёткой по ладони, в его глазах было обещание причинить максимальную боль. И в голосе тоже:
— Раздевайся до пояса.
После того, как Иван, скрипя зубами, выполнил приказ, его заставили обхватить руками колокольный столб и связали верёвкой запястья. Ему вдруг вспомнились фильмы, в которых на табачных и хлопковых плантациях рабов секли кнутом. Вот только он себя рабом не ощущал, и здесь и сейчас дал слово, что никогда не ощутит. С этой твёрдой мыслью Иван приготовился терпеть боль.
Толпа безмолвствовала. В лесу шумел ветер, где-то, будто споря друг с другом, каркали вороны. Небо застилала серая пелена, не дающая солнечным лучам ни единого шанса пробиться к земле.
Барин стоял возле храма и смотрел на Ивана с некоторой заинтересованностью. Ему явно было любопытно, как новичок выдержит испытание болью. А вот Маруся выглядела сердитой, похоже, она не одобряла то, что должно произойти.
Герман отошёл на несколько метров от столба, выдержал паузу, после чего плётка со свистом рассекла воздух и спину Ивана. Боль мощным импульсом рванула по телу, вонзилась в мозг, заставив рассудок помутиться. Ивану казалось, что ему на спину ведро кипятка плеснули, и он не смог сдержать стон.
Спустя десяток секунд последовал следующий удар — Герман растягивал удовольствие, не желая, чтобы мучения беглеца закончились быстро.
«Ну давай же, бей, сука!» — мысленно закричал Иван. Ожидание очередного удара было хуже самой боли.
Плётка рассекла спину от лопатки до поясницы. И снова пауза. Шаровар смотрел на истязание, прикусив губу. Ему, разумеется, сейчас хотелось быть на месте Германа. Старухи, чуя человеческую кровь, вели себя обеспокоенно, дёргано. Они то и дело вскидывали головы в чёрных платках, по-звериному судорожно нюхая воздух.
— Давай уже, не тяни, — сказал Барин. — Это уже становится скучным.
И Герман ударил последние два раза, вложив в каждый удар всю свою ярость. Иван пошатнулся, и лишь благодаря силе воли устоял на ногах, хотя они стали точно ватные. Перед глазами всё кружилось и в этой круговерти вспыхивали и таяли красные звёзды.
Герман скрутил плётку в спираль, повесил её на пояс. Барин подошёл к Ивану.
— У всего есть цена, братец, — сказал он назидательно. — А здесь цена выше, чем во внешнем мире. Заруби себе это на носу. Завтра, когда тебя освободят, ты отправишься работать, как все. И будешь работать хорошо.
Он ударил ладонью о ладонь, словно стряхивая с них пыль, затем развернулся и зашагал прочь. Все начали расходиться. Кроме надзирателей. Один из них откуда-то приволок массивные, почерневшие от времени колодки со столь же массивным навесным замком и цепью. Увидев эту жуткую штуку, Ивану совсем стало не по себе. Такая дикость казалась ему похлеще ударов плетью. Его отвязали от столба, заключили в колодки шею, руки, защёлкнули замок, а цепь прикрепили к столбу.
Герман схватил Ивана за волосы, выдохнул ему в лицо:
— Слишком уж у нас Барин добрый. Всего пять ударов. Жаль, жаль... Ну да ладно, ты своё ещё получишь, обещаю.
— Шаровар мне вчера тоже самое обещал, — не удержался Иван, твёрдо глядя в глаза оборотню. Эта твёрдость далась ему с трудом, потому что от боли голова кружилась, а к горлу подкатывала тошнота.
Герман криво улыбнулся.
— Я — не Шаровар, а ты для меня — всего лишь кролик.
Он отпустил волосы, сплюнул себе под ноги и пошёл в сторону площадки, где Глеб, Кулик и Санька снова принялись разгружать «Газель».
Иван уселся на землю. Как же было тяжко, неудобно. Даже малейшее движение било по нервам и, казалось, разрывало кожу на спине. О том, что положение его невероятно унизительное, он меньше всего сейчас думал — не до подобных мыслей, когда грозит перспектива проторчать в колодках, голым по пояс, много часов. А ведь на дворе октябрь. И больно. Ужасно больно. Сознание бы не потерять.
Только Иван об этом подумал, как перед глазами всё поплыло. Он тряхнул головой, насколько позволяли колодки, зажмурился, а когда разомкнул веки, увидел приближающегося сухонького, но, судя по пружинистой походке, бодрого старичка с копной седых волос и пышными бакенбардами. В одной руке он нёс табуретку, в другой — небольшой чемоданчик.
— Вы ещё кто? — буркнул Иван, когда старик подошёл.
Тот хихикнул.
— Спокойно, парень, я Дубровский, — ещё раз хихикнул. — Никогда не надоест это произносить, спасибо «Нашему всё», — он поставил табуретку, уселся, открыл чемоданчик. — Зовут меня Илья Ильич Дубровский. Я местный доктор и по совместительству парикмахер, или, как тут принято говорить, цирюльник. Специалист широкого профиля. Лечить тебя сейчас буду. Как сказал бы Барин, в Красе каждый имеет право на медицинскую помощь.
Это уже было совсем неожиданно. Сначала бьют, потом лечат. Впрочем, Ивана последнее не могло не радовать. Дубровский достал из чемоданчика довольно объёмный флакон с перекисью водорода, ком ваты, затем внимательно осмотрел истерзанную спину.