Страница 10 из 97
Маруся умолкла — неинтересно дразниться, когда нет ответной реакции. Иван поймал суровый взгляд надсмотрщика и понял, что лучше здесь больше не задерживаться. Ему вспомнились слова Глеба: «Через час у нас обед». Что ж, минут пятьдесят с тех пор уже прошло, пора идти к столовой. Аппетита не было, но подкрепиться нужно обязательно, да хоть через не могу. Для побега необходимы силы.
***
Люди в столовую заходили группами — не потому, что так было положено, а по той причине, как понял Иван, что все здесь состояли в отдельных «гильдиях». Отдельно музыканты, отдельно рабочие, отдельно... хрен его знает, чем остальные занимались, но и они были отдельно. Ивану вспомнилось, что в армии все поначалу тусовались по принципу землячества, а тут, очевидно, по принципу профессиональной деятельности.
Как в обычных столовых здесь нужно было брать поднос, вот только выбор блюд отсутствовал. В окошке раздачи ему, как и всем, дали миску с гречневой кашей, компот и яблоко. Негусто. Впрочем, на шикарный обед Иван и не рассчитывал. Он вместе с Глебом, Куликом и Санькой сел за стол возле окна.
В столовой было чисто, на стенах висели горшки с растениями и картины с натюрмортами, окна прикрывали белые в зелёный горошек занавески.
— Ну как, осмотрелся? — спросил Глеб, принимаясь за еду.
— Ага, — отозвался Иван, погрузив ложку в гречневую кашу. — Поговорил кое с кем.
— Да? И с кем же?
— С пожилой женщиной. У неё рядом с домом пасека.
— Да ладно! — удивился Глеб. Он и Кулик поглядели на Ивана с недоверием, а Саньке, похоже, ни до чего не было дела, кроме поглощения пищи, он работал ложкой так, словно боялся, что вот-вот кто-нибудь подойдёт и отнимет у него обед.
— А что тут такого? — дёрнул плечами Иван. — Она позвала меня, и мы поговорили, — про то, что они обсуждали с ней его гипотетический побег, он решил умолчать.
Глеб хмыкнул.
— За все пять лет, что я здесь, Валентина со мной ни словечком не обмолвилась. Я как-то пытался с ней заговорить, а она взглянула на меня, как на дерьмо и дальше пошла. Из нас она только с Санькой общалась, да и то редко.
Услышав своё имя, Санька оторвался от еды, захлопал глазами.
— Ты ешь, ешь, — сказал ему Глеб. — Не отвлекайся.
— А эта Валентина... она кто? — поинтересовался Иван.
— Колдунья она, — буркнул Кулик.
Глеб кивнул.
— Да, вроде как колдунья. Она людей в оборотней превращает. Я это собственными глазами видел.
Если бы Иван ещё вчера услышал подобное, то посчитал бы психом того, кто это произнёс. Но сейчас верил Глебу, потому что тумблер в сознании, отвечающий за «верю, не верю» был поднят до предела и опускаться не собирался. Поразительно, как мир в одночасье перевернулся с ног на голову. Оборотни? Колдунья, способная превращать людей в нелюдей? Почему бы и нет? Всё нормальное осталось за пределами пояса страха. Здесь территория аномального и лучше даже не пытаться это отрицать.
За соседним столом о чём-то беседовали музыканты, не забывая, впрочем, работать ложками. В столовую вошли пятеро надзирателей. К окошку раздачи они не стали подходить, а сразу сели за стол возле стены. Две женщины в белоснежных фартуках незамедлительно принесли им обед. Иван мельком глянул на содержимое их тарелок и отметил, что рацион серых получше, чем у остальных — мясо, салат.
— Эй, Паганини! — обратился самый рослый надзиратель к одному из музыкантов. — Встать!
Приказ был моментально выполнен — из-за стола поднялся бледный мужчина с впалыми щеками и с клочковатыми, словно наспех остриженными волосами.
— Помнишь, что Барин сказал, Паганини? — ухмыльнулся надзиратель. — Он сказал, что сегодня особенный день, а в особенные дни должна играть музыка. Дуй за скрипкой, даю тебе пять минут.
Встал ещё один музыкант — щуплый, с сединой на висках.
— Хочешь музыки, Герман? Хорошо, тогда мы все сейчас принесём инструменты и сыграем. Лично для тебя.
— А ну сядь на место, мразина! — Герман ударил кулаком по столу, затем вскочил, сорвал с пояса плётку и щёлкнул ей в воздухе. — Паганини, живо за скрипкой! А вы, — он зыркнул на остальных музыкантов, — сидите и жрите. Молча!
Согнувшись и прикрывая голову руками, будто опасаясь, что на него рухнет потолок, Паганини устремился к выходу.
— Три минуты! — крикнул ему вслед Герман, после чего уселся и как ни в чём ни бывало принялся уплетать обед.
Иван хмуро ел кашу. Ему очень хотелось подняться, подойти к надзирателю и дать ему в морду, но он чётко сознавал, что последствия будут убийственными. Возможно, после такой выходки его как Зубова скормят чудовищным старухам. Нет, этот посёлок — не то место, где можно показывать гонор. Здесь нужно держать свою злость в себе.
А каша была ничего так. Вкусная. Правда соли маловато, а солонки на столе не было.
Прибежал запыхавшийся музыкант со смычком и скрипкой. В три минуты он уложился.
— Играй что-нибудь весёлое, — приказал Герман, с чавканьем пережёвывая мясо. — «Шутку» Моцарта играй. Если хоть раз сфальшивишь, сильно пожалеешь. Ты знаешь, Паганини, у меня слух не хуже, чем у тебя.
И Паганини заиграл, причём очень хорошо, несмотря на то, что ещё не отдышался после бега.
Музыка действовала Ивану на нервы и из-за присутствия надзирателей ему было не по себе, словно от них исходили волны негатива, отравляющие мозг. Поспешно доев обед, он вместе с остальными работягами отнёс поднос с тарелкой и стаканом на мойку, вышел из столовой и с облегчением сделал глубокий вдох.
— Вот такие вот дела, — сказал Глеб. Похоже, эта фраза была его любимой. — И не скажешь, что Герман тоже из музыкантов, на здоровенной трубе играл, и они с Паганини ещё недавно были чуть ли не лучшими друзьями.
Иван кивнул на дверь столовой.
— А надзиратели они...
— Да, они тоже нелюди, — предвосхитив его вопрос, ответил Глеб. — Волчары. Старухи — вепри, надзиратели — волки, Барин с дочкой — медведи.
Иван тряхнул головой, пытаясь хоть как-то уместить в сознании эту информацию. То, что поведал Глеб, не было такой уж неожиданностью, после увиденного во время казни — нет. Но мозг всё равно бунтовал, не желала всё это воспринимать. Иван даже в детстве не верил ни в каких оборотней. Нет, он не был закостенелым скептиком и, к примеру, существование инопланетян вполне себе допускал, но оборотни... Они входили в категорию «То, чего не может быть никогда!» Это было из разряда страшных сказок.
Но страшные сказки, как выяснилось, не так уж и лживы. В них не просто намёк, а чистая правда, причём открытым текстом.