Страница 71 из 84
Власов остановился, и мне пришлось повернуться к нему, взсмотреться в глаза. А россыпь мелких морщинок от уголков к вискам бежала.
— Арин, любить сильно — это не грех. Это не слабость. Любить сильно — отдавать себя всего, сердце положить на алтарь при этом, зная, что, возможно, ты этого человека любишь не потому, что он вот такой хороший, чисто для тебя, а просто потому, что он есть. Это не про фатальность и билет в один конец. Это про храбрость, Арин. Чтобы так любить, чтобы безумно растворяться в человеке — надо быть очень храбрым, забыть обо всём и поставить его выше себя. При этом отдавая себе отчёт, что он не будет твоим идеалом. Это храбро. Это мощно. И это ни в коем случае нельзя воспринимать как какую-то данность. Это титанический труд, который лежит за плечами. Это постоянные сомнения: настолько ли тебя сильно в ответ любят. Но чаще всего эти сомнения ты не слышишь из-за голоса своей сильной любви. Она не даёт ничего услышать. Ты любила не фатально, безрассудно и глупо. Ты любила сильно и храбро. И ты сейчас храбро выходишь из этой ситуации.
Я ощутила, что что-то незримо изменилось. Наверное, тот факт, что он начал говорить на «ты». Поэтому я пожала плечами, уточнила:
— Я так понимаю, ты тоже так же храбро любил? Или испугался этой любви и поэтому до сих пор один?
88.
Эдвард.
Метался по квартире после разговора с Аринкой. Казалось, что всё понеслось в тартарары. Да не могло быть с нами такого!
Не могло!
Разводятся слабые пары. Мы-то с ней сильные. Мы столько с ней перенесли. Мы столько с ней хлебнули.
Я места себе не находил. Но я понимал, что если сейчас полезу к ней в душу, то только хуже сделаю. Договорюсь до того, что она меня не выставит, а похоронит заживо.
Не пил, не жрал, ни черта не делал, кроме как неистово метался по кабинету, долбясь башкой во все шкафы.
Отлично устроился под сраку лет!
В разводе из-за собственного эго и с короной на голове!
Но зато важный человек!
Зато вот все меня слушаются!
Отлично устроился!
Кому я такой нужен? Кому я, вообще в принципе, дурак нужен, кроме Аринки?
Я как-то не отдавал себе отчёт, что такая простая мысль может нагрянуть. Я отдавал себе отчёт, что Юленька-Козюльенька прекрасно цепляется за мои бабки. Я не строил себе иллюзий о том, что она повелась на мою брутальную харю, на то, что я такой весь из себя сдержанный, суровый, властный мужик.
Не-не-не, я прекрасно понимал, что там цель одна — бабки. И всё на этом.
Но вот тогда до меня не доходило, что кому я со своими бабками вообще в принципе нужен. Кто меня — босого, хромого, то с пневмонией, то с отмороженными пальцами — вот кому?
Тот я был нужен только Аринке. Ставила мне горчичники, а потом банки. Только ей я нужен был.
Только ей.
И никому больше.
И эта мысль сидела, как веретено в голове. Грешным делом, под утро уже скумекал, что попрусь к Романову.
Точно!
Спрошу у него про развод, как у них всё было.
А потом понял: да вообще, кто я такой?
Как сосунок какой-то бегать туда-сюда? Не-не-не, это не моя история. Я так никогда не сделаю. Я навертел говна — сам это буду разгребать. Плевать какими силами. Плевать, во что мне это обойдётся. Но Аринку я не отдам. Не отпущу. И не потому, что я такой весь из себя злобный собственник. А просто потому, что: а как я без неё? А как она без меня?
Она же мне прямым текстом говорила, что любит, а значит ей тоже будет плохо без меня. А я для неё всё сделаю. Я действительно готов время вспять повернуть, чтобы только не было всего этого дерьма. Я готов стараться и жилы рвать, как всю жизнь делал.
Господи, я даже, так и быть, этого чёртова хипстера готов принять в семью, только чтобы Аринка увидела, что мне не наплевать. Только чтобы она поняла, что она для меня важнее всего.
Надо подвиг совершить!
Какой подвиг? Какой? Чего я могу ей дать?
Не представлял.
Вернулся домой. Янка пыталась узнать, Вася пыталась обходными путями узнать. Потом эта свадьба, кошак этот драный, порезанный.
И тихий разговор с Борисовым по телефону накануне утра.
— Ну, знаешь, а коронованных мне ещё штопать не доводилось. — Усмехнулся он в трубку.
— Не придумывай, мальчишка просто сам из себя, весь такой на понтях.
— Да нет, дело не в мальчишке. А дело в его папе. По нему, по морде сразу видно: бывших не бывает. А мальчишка — приемник. Причём сильный, горячий и достаточно шустый. Но ничего, годам к пятидесяти это тоже заматереет. Станет с таким же надменным видом на всех смотреть. Ох, и знакомства у тебя, Дарницкий!
— Тфу ты. — Фыркнул я в трубку. — Нашёл тоже, каким знакомствам удивляться.
Борисов начал сворачивать разговор, и я коротко бросил:
— Ты же знаешь, я в долгу не останусь.
— Не оставайся. Это не в твоём стиле. — Фыркнул Борисов.
И я кинул ему сумму на счёт. Всякие ситуации бывали в жизни. Всякие. Но я никогда не забывал, что есть люди, которые готовы многое сделать для того, чтобы помочь. А есть те, кто даже ничего могут не делать, но просто помогут — и то выкобеняются.
Рано утром собрался и повёз Тимофея на рыбалку.
С внуком было спокойно.
— Папа, наверное, не приедет? Я же вижу, что мама плачет.
Мы сидели на берегу какого-то местного озера. Непонятно было, кто там водился в этом озере: клопы, пиявки, лягушата. Но мы сидели. У меня в багажнике валялись консервы и свежий хлеб. Я думал, что с Тимкой у нас получится такая мужская вылазка. А он вон что — про папу.
— Всё немножко успокоится и можно будет увидеться с папой, поиграть с папой.
Тим насупился, став похожим на Янку. Та в детстве также себя вела.
Ой, и вредничала иногда до последнего. Я всегда говорил, что это она в мою мать пошла.
— Нет, мама из-за папы плачет. Значит, папа маму обидел.
Вот такая простая логика была у внучка. И ты хоть разбейся в лепёшку — никак не переубедишь мальца. Но я и не пытался.
— Зато у тебя есть я. Я всегда буду с тобой рядом.
Малыш Тимка оставил свою удочку и, подойдя ко мне, обнял меня за шею. Я поднял его, посадил на колени. Внук расплакался. Оказывается, это всё равно больно, даже когда не ребёнок, а внук начинает переживать. Оказывается, это тяжело, когда не можешь ничего сделать для того, чтобы твоё близкое, родное хоть немного успокоилось.
Мы были с Тимом на рыбалке до обеда. Посмотрев на двух карасей в ведре, оба хмыкнули и решили, что заедем на рыбный рынок, а вечером я приготовлю на мангале какого-нибудь карпа.
Вернулись домой только в начале четвёртого. Янка ходила задумчивая и подозрительно лукавая, как будто бы что-то произойти успело.
Да, я прекрасно знал, что произошло. Ну, в общих чертах.
Но дочка не собиралась меня посвящать в свои маленькие тайны.
А ближе к вечеру не выдержала и села напротив меня.
— Что у вас с мамой?
— Всё плохо. — Коротко ответил я, показывая, что не готов разговаривать на эту тему.
— Ты очень дерьмово поступил.
Я глубоко вздохнул, понимая, что череда нотаций сейчас нагрянет. И не мог ведь с этим ничего поделать, потому что все имели на это право.
Только я не имел права сейчас выёживаться.
— Ян, я прекрасно знаю, как поступил. Это меня ни капельки не красит. Но давай ты не будешь прыгать по больному месту.