Страница 7 из 84
И не человека, который признался в измене. А именно моего мужа, моего Эдварда, немного ленивого, который лишний раз не пошевелится. Он сам смеялся: „ленивые люди делают все в два раза быстрее, чтобы потом не переделывать, и делают все хорошо с первого раза”. Именно поэтому у нас сразу родилась Янка, потом Василиса — чтобы не переделывать.
Он любил своих дочерей. Я не понимала, откуда столько хладнокровия у него сейчас было, что он Яну от себя оттолкнул, отпихнул и заставил чувствовать ненужность.
Мне того, моего Эдварда не хватало. Я помнила, как он смотрел мне вслед, привозя на работу. И знала точно, ревновал. Он вообще был одним из тех, кто очень ревностно относится ко всему своему.
— Ты меня услышал? — Тихо переспросила, облизывая губы и заставляя себя забыть о том, каким был мой бывший муж.
— У тебя ничего не получится. Ты должна прекрасно понимать, что к моему бизнесу не имеешь никакого отношения. И чтобы ты там не собиралась отполовинить, у тебя не выйдет.
— А ты проверить хочешь? — С затаённой злостью спросила и прикусила нижнюю губу.
Это на самом деле безумно противно, когда приходится разжигать войну с человеком, по которому ещё плачет сердце. Как бы я ни была радикальна в вопросе измены, как бы я ни настаивала на том, что я с ним никогда не буду, когда он уходил, я все равно плакала. Наверное, тяжело найти женщину, которая останется равнодушной после стольких лет брака. Которая забудет все. Мне казалось, что он, как мальчишка из сказки, у которого вместо сердца холодный лёд.
Как он мог так со мной поступить?
Молодая девка. Квартиры ей покупал, а я свои заначки потрошила, когда мы брали нашу нынешнюю недвижимость.
Как он мог так со мной поступать?
— Арина, ты себе слишком много позволяешь для замученной матери семейства. У тебя энергии слишком много. Аж мне позвонила.
— Да. Второй раз.
— мне кажется, стоит тебе немножко напомнить, кто ты и кем приходишься. Ты вот как была домохозяйкой, поваром, ты так и осталась по факту для семьи именно этим персоналом. Так что не думай, будто бы тебе удастся залезть в мой бизнес.
— Я не думаю, я знаю. Я оказывала тебе честь, когда заявляла, что мне от твоего бизнеса ничего не надо. Но я своим готова рискнуть для того, чтобы обеспечить безопасность своих дочерей. Ты же этого сделать не можешь. Ты же у нас теперь не мужик.
Рык раздался в трубке. Эдвард ненавидел, когда проскальзывали моменты, когда он недостаточно мужественен.
— Да, ты не мужик. Ты не можешь приехать и хлопнуть зятя по морде. Знаешь, только сидеть и рассуждать можешь о том, что ты бы сделал, как бы ты сделал, и как бы ты со всеми нами поступил. А по факту ничего, Эдвард.
Злить его было в новинку.
Я была той женой, которая лишнего слова не скажет против мужа. А ещё я была той женой, которая отчаянно хранит покой мужа. Которая тихо встаёт и готовит завтрак, никогда не гремит и не шумит в ванной.
И элить мужа было как-то физически неудобно. Словно бы я делала что-то вопреки своей сущности.
— Арина, а если я сейчас приеду и посмотрю тебе в глаза, о чем мы с тобой будем говорить?
Он бил ниже пояса. Прекрасно ведь знал, что только на расстоянии я могу отстаивать свою позицию. Потому что когда он рядом, воспоминания давили, накатывались волной.
— Мне кажется, мы все еще об этом будем говорить, но с перспективой того, что я буду пытаться тебя ещё и придушить.
Хриплый смех вперемешку с рыком.
— Ни одна баба не посмеет никогда в жизни указывать мне, что нужно делаты Я вот вас где всех держу. Хлопок ладонью по столу эхом разнёсся сквозь телефонный звонок. — Любая женщина должна знать своё место! И я считаю, что ты своё место забыла. Ну знаешь, в принципе любая женщина, теряющая мужскую руку, ведёт себя так: думает о себе слишком много, позволяет себе слишком много. Но ты же знаешь, что все можно быстро исправить? Ты снова станешь послушной. Как только я вернусь.
— Мне твоё возвращение не к месту. У тебя дети. У тебя дочери, а ты о них ноги вытираешь.
Эдвард хмыкнул и шепнул:
— А эт все происходит потому, что ты не умеешь правильно расставлять приоритеты. Нынешний изменник намного приятнее, эффективнее и нужнее рядом, чем когда-то бывший любимый муж. Понимаешь, Арин, даже находясь с тобой после того, как стало известно о моём увлечении, я бы сейчас глотку всем перегрыз. Видишь, а ты прогадала и не на ту лошадь поставила. Так что кусай ‘теперь локти только себе.
10.
Яна
Я смотрела на отца и не понимала его.
— Ты совсем... Ты совсем не понимаешь, да, что я говорю? — Быстро протараторила я, стараясь заглянуть поглубже ему в глаза, там, где сидела вся та неземная любовь ко мне, к Василисе, к маме.
Или что, умерла его любовь теперь? Потому что никто не пляшет под его дудку?
Потому что никто не хочет участвовать в его глупом спектакле под названием двойная жизнь?
— Я считаю, что гулящий муж — это не проблема. У хорошей жены муж не гуляет.
— Мама, по-твоему, была плохой? — Зло спросила, дёргаясь за ним следом и разворачивая его к себе. Пахнуло перегаром.
Я толкнула его в плечо, желая, чтобы он обратил на меня внимание, пришёл в себя.
Или что, новости о том, что у него Юля, как переходящее знамя, вогнали его в депрессию и поэтому он лечил свою душу всю ночь?
— А вот лезть в мои с мамой отношения тебе абсолютно не к месту. Если ты считаешь, будто бы имеешь на это право — не доросла до этих прав. — Холодно резанул отец, заставляя меня всю задрожать от злости.
— Ты понимаешь, что он сына отобрал? Ты понимаешь, что….
— Я всё прекрасно понимаю. А ещё я прекрасно понимаю, что ты моя дочь. И видимо, что-то в жизни пошло не так, если ты стоишь и что-то здесь ноешь. — И бросил это так презрительно, как будто бы разговаривал с какой-то девкой, а не со своим ребенком.
Я же помнила папу другим. Мы когда гуляли на детской площадке, я не могла сейчас точно сказать, сколько мне было лет, но папа у меня был самый лучший. А Васька, по-моему, маленькая очень была. Я на качелях каталась, она в коляске, а папа, чтобы времени зря не терять на турнике занимался. Я тормозила ногами, поднимая облако пыли, чтобы посмотреть, как папа подтягивается, а потом так выпрямляется, перекладывается через турник и кувырок делает. Я тогда в ладоши хлопала и говорила, что он у меня самый лучший, самый крутой, самый сильный. И маме, приходя домой, рассказывала:
— Мам, папа снова, папа снова показывал, какой он сильный.
Мама краснела.
Но сейчас на меня смотрело чудовище в человеческом обличии. Я не узнавала его.
Он же самый сильный. Он же самый правильный и смелый.
Я часто задышала, понимая, что сил не хватает. Мне казалось, что разговор с отцом давался мне намного тяжелее, чем обещание кар всех небесных своему мужу.
Потому что муж-то со мной не так много лет, а папа всю жизнь.
Беда не приходит одна. В наш дом она шагнула вместе с любовницей моего отца и моего мужа.
Комок слез и соплей застрял где-то между горлом и желудком. Я глубоко вздохнула.
— Тебе, видимо, плевать на меня, на своего внука, на свою младшую дочь.
— Если бы мне было на всех вас так плевать, — цинично и зло произнёс отец, что в принципе для его рода деятельности неудивительно. Он всегда любил обесценивать чужие страдания и чужие переживания. Говорил, что ему так проще относиться ко всему. — То поверь, я бы на протяжении всех лет не рвался, как не знаю кто, и не трещали бы у меня жилы. Но нет, я что в молодости корячился, ездил с ритуальными агентами, сам копал на кладбищах в мороз, в дождь, когда руки отнимались и пальцы синели, что потом я не останавливался никогда на достигнутом. Потому что у меня жена и две дочки. А дочки — это всегда дорого. А дочкам всегда надо дать всё самое лучшее.