Страница 69 из 84
Но позвонить я никому не успела.
Потому что от Романова прилетело короткое сообщение:
«А ты в курсе, что за такой длинный язык, как у тебя, по меньшей мере лупят. А по большей мере — кусают за задницу. Твоя мне нравится. Приеду вечером. Готовься, буду кусать».
Я закатила глаза и тряхнула волосами.
— Что, ужас? — Переспросила Васька, всё прочитав на моём лице.
— Да, мне кажется, это даже не ужас, а какая-то ходячая беда.
85.
Эдвард.
Когда я влетел в квартиру к Аринке, то первое, что ударило больно в грудь — её глаза. Пустые и настолько усталые, что у меня слова застряли в горле.
— Давай, кричи. — Тихо произнесла Арина и, развернувшись, пошла на диван. Легла и, как ребёнок, поджала колени к груди.
Я чувствовал, что вокруг меня натянута салёная проволока. Тихо шагнул в сторону, аккуратно разулся.
Нет, это было не то, о чем мне говорил Романов.
Нет, это было не то!
Моя Арина не такая. Это может быть у его жены, там в глазах была пустота, отчаяние, и чтобы он ни делал, ничего хорошего не было. Но моя Арина не такая. Моя Арина прекрасно знает меня, дурака. И точно также она прекрасно знает, что глупости я совершаю от небольшого ума.
— Мне казалось, что самый страшный момент, — тихо произнесла Аринка, когда я опустился на корточки возле дивана. — Это когда я узнала про то, что у тебя там есть какая-то Юляша.
— Арина, я тебя прошу: я же уже объяснил, — начал тихо и спокойно, но с горечью в голосе.
Арина приложила палец к губам и шикнула на меня.
— Но нет. Самое страшное оказалось в моменте, когда ты признался, что до измены хотел со мной развестись. Вот знаешь, это меня подкосило сильнее. Я тебе даже верю, — Арина шмыгнула носом, — что у тебя с ней ни черта не было, что ты её там не целовал, что реально у вас полноценного секса не намечалось. Я тебе действительно верю, что когда ты рассуждал о квартирах, ты пёрся от самого себя, потому что ты можешь себе это позволить, ты можешь принять на себя новую роль такого папика. Я тебе во всём этом верю, понимаешь?
Я не понимал. Я не представлял, к чему она вела.
— Я тебе в этом верю, и я тебя такого принимаю. Если бы ты мне всё это сказал до своих откровений про развод, я бы, конечно, кровь из тебя стыдила. Но я тебя простила, честно. Ты бы мне ещё запудрил мозги, рассказывая о том, что: «Арин, ну давай будем объективными: это считай, я просто подрочил. Ты же не ревнуешь меня к моей руке, правильно?» Ты бы мне ещё очень хорошо заполировал мозг вот этими фразами. Я бы тебя простила. Ты бы ещё сделал что-то очень масштабное и значимое для наших дочерей. Например, перестал бы огрызаться на Лёню, или вот сейчас в ситуации с Яной стоял за неё, как каменная стена, как твёрдня, которая не может ни черта допустить, чтобы её ребёнка обидели. Материнские чувства — это сильно, Эдвард. Это очень сильно.
У меня создавалось впечатление, что это была её исповедь последней встречи.
И от этого кровь в жилах стыла. Сердце не справлялось — у него же главная функция качать эту самую кровь.
А как её можно качать, когда она заледенела?
Я отказывался верить в то, что это слова нашей последней встречи.
— Но, ты слишком много сказал про наш развод. Ты слишком сильно разочаровался в нашем браке. И вот это — настоящее предательство, знать, чувствовать, что что-то не то. И при этом играть в партизана, молчать, обижаться. Ты меня предал не когда со своей Юляшей где-то тёрся, когда она тебе подрочила. Ты меня предал в момент, когда не захотел побороться за наш брак. Когда ты захотел развестись. Это намного страшнее, Эдвард.
— Нет, нет, нет, ты не понимаешь. Я хотел побороться. Я просто не знал как. У меня не было никаких орудий для того, чтобы...
— У тебя был язык. У тебя были руки. У тебя было твоё мужское эго в арсенале. Вот последним ты мог сделать практически нереальные вещи, Эдвард. Натянув на себя корону самодура, ты бы мог в приказном порядке требовать, чтобы я спала с тобой в одно и то же время. Ты мог своим этим перерубить то течение брака, которое у нас было. Не знаю, сделать что-то банальное, но почему-то неосуществимое в долгом браке. Например, просто собраться и сказать: «всё, Арина, мы с тобой улетаем в месячный отпуск. Где ты будешь убеждать меня, что по-прежнему любишь, а я буду подтверждать, что ты до сих пор любима». Ты мог это сделать. Но ты выбрал не бороться. Ты выбрал оставить нас. Не то страшное предательство, Эдвард, которое помпезное, вычурное и играющее всеми красками лжи. Ты знаешь, я задавалась очень часто вопросом, — у неё голос задрожал, и в этот момент я понял, что мне на себе волосы рвать охота. — Почему ты, сидя в квартире, рассуждал о том, что «купи моей Юляше эту квартиру, купи эту квартиру», мне бы тогда задуматься, для чего нужна была эта показуха. Такое чувство, как будто бы ты хотел, чтобы тебя поймали за руку, понимаешь?
Арина шмыгнула носом.
Я дернулся, вытащил из кармана платок с монограммой, протянул ей. Она грустно усмехнулась, глядя на этот клочок ткани.
— А сейчас я понимаю, что ты всё это делал показушно, демонстративно для того, чтобы скрыть настоящее предательство, которое в сотню раз страшнее. Ты скрывал то, что больше не хочешь бороться за нас с тобой. Ты не изменил мне.
Платок оказался зажат в пальцах. А в глазах её стояли слёзы — хрустальные, как озёра.
— Ты похоронил меня, как женщину, как супругу, как любовницу, как мать. Оставил за мной функцию: убирается, готовит, платки вот покупать. Ты меня тогда предал, Эдвард. На распятие подвесил ничего не понимающую меня и смотрел, когда же я загнусь. Смотри, — шёпот на грани слышимости. — Теперь поняла, что я на распятии. Умираю...
86.
Арина.
После того как всё высказала Эдварду, я ощутила внутри звенящую пустоту, тишину. А он сидел передо мной на корточках — взгляд прямой, но безумно растерянный, как будто бы маленькому ребёнку объяснили, что если ты будешь кидаться в других песком, то ты будешь очень плохим. И вот мне показалось, что только сейчас до Эдварда дошло, что действительно случилось в нашем браке.
Случилось непоправимое — муж-идиот.
— Поезжай к девочкам. — Тихо произнесла я и прикусила нижнюю губу.
Я медленно встала на диване и опустила ноги на пол.
Эдвард схватил меня за колени, притягивая к себе.
— Я тебя не оставлю. Я не хочу по-другому. Я не хочу ни с кем, кроме как с тобой.
Я грустно улыбнулась. Этой улыбкой показывая, что всё то я про тебя знаю прекрасно: ты хочешь, можешь и делаешь что-то с другими.
— Нет, нет, нет, не надо. — Быстро произнёс Эдвард. — Не надо так на меня смотреть. Я не хочу ни с кем, кроме тебя. Мне надо наш большой дом. Мне надо, чтобы у меня дети вокруг, внучки. Мне надо, чтобы ты с деловым видом рассуждала о новой какой-нибудь своей задаче. Мне всё это надо. Я считал, что развод может быть выходом, когда двое людей друг друга не слышат, вместо того чтобы просто заорать. Значит, я опоздал. Значит, я со своим дерьмовым характером просто опоздал, понимаешь? Я нашёл в итоге оружие к тому, как нам справиться. Но я просто опоздал.
— А представь, если бы ты опоздал в моменте, если бы я умирала? Что бы ты тогда делал? Плакал над совсем и навсегда ушедшей мной? Так вот, поплачь теперь над нашим браком. Над совсем упершим и ушедшим.
— Нет, нет, нет.
Я медленно встала, несмотря на то, что Эдвард держал меня, цеплялся мне за ноги, сам опустился на колени.