Развод и у обеих девичья фамилия

Я облизала губы и приоткрыла рот, не зная, что сказать. Я не понимала, что сейчас должна сказать.

Да, логично заключить, что Константин прав. Но меня пугал он.

И когда я решилась объяснить всё, Константин медленно взмахнул рукой, нахмурился и вытащил мобильник.

– Да, я тебя слушаю. Кто? Ещё раз повтори фамилию. Кто? – Лицо Константина закаменело.

Он отложил трубку и посмотрел мне в глаза.

– Пройдите в дом вместе с детьми, Яна Эдвардовна.

Он медленно, вальяжно встал и, пробарабанив пальцами по столу, сам себе заметил:

– Не успел. Старею.

50.

Яна.

Константин спустился по короткой лестнице беседки и, поймав свою жену, ласково провёл ей указательным пальцем по скуле.

– Илаша, свет мой, забери Яночку с детьми домой. Мне надо поговорить.

Илая ластилась к Константину, как нежная и влюблённая кошка. Она смотрела ему в глаза. Она сияла рядом с ним.

И у меня до сих пор был диссонанс от этого человека. Но я все же почти на скованных ногах прошла к выходу. Илая, погладив меня по плечу, тихо произнесла:

– Идём, идём. Тим, Саша, идёмте в дом! У папы встреча.

Тимофей ничего не понял, пожал плечами и побежал в мою сторону. Саша, уже привычный к таким встречам, послушно направился в сторону матери. Мы дошли до дома, и я, перехватив Илаю за запястье, уточнила:

– Какая встреча?

А она так удивилась, глазами хлопнула, как будто бы была замужем не за вором в законе.

– Да я ж откуда знаю, какая встреча? Но Костя постоянно с кем-то может пересекаться, встречаться. К нам часто его бизнес-партнёры приезжают. Мы, особенно сейчас, очень плотно с турецкими бизнес-партнёрами общаемся. Вот этот раз были, заезжали в гости. Все-таки другой менталитет, другая культура. Все прекрасно, конечно, было очень. Очень чудесные люди.

Я облизала губы.

Она не поняла мой вопрос. Я спрашивала с позиции того, что с кем он будет встречаться и безопасно ли это. А Илая рассказывала, что у неё просто муж очень общительный, очень много времени уделяет на то, чтобы развивать свой бизнес, и партнёры у него точно такие же чудесные люди.

Илая погладила меня по плечу и уточнила:

– А ты чего, как будто бы призрака увидела? Яночка, что случилось?

– Я... Да я немного не выспалась. – Соврала я, заходя с детьми в дом.

Илая шагнула следом и, погладив меня ещё раз по спине, предложила:

– Можем расположиться в оранжерее. Мне там новые сорта алоказии надо посмотреть. Если что, ты поможешь.

Оранжерея была на первом этаже, соседняя от гостиной. Террасная дверь не захватывала, но окна были в пол. Поэтому, когда дети расположились в зоне чайного столика с гибкими ротанговыми креслами, а мы с Илаей между большими горшками и продольными кашпо вдоль стен, я все равно нет-нет, да глаза косила в сторону окон, пытаясь понять, с кем же там пошёл встречаться Константин и чем это лично мне может грозить.

В какой-то момент Илая отвлёклась и положила мобильник на полку. Мне этот жест настолько вцепился в голову, что вполне закономерно и логично, что я придумала в этой ситуации – это просто позвонить с её номера матери либо отцу.

— А вот это чудесный сорт бамбина. Согласись, прекрасный? — Она мне показала в горшке здоровенное какое-то растение с разноцветными листьями: белыми и зелёными.

— Да, прекрасное. А это? — Я наугад ткнула пальцем в её джунгли, и Илая, склонив голову к плечу, заметила:

— О, а это стрелиция Николая. Если, — она смущённо отвела глаза, — если мы сегодня не последний раз с тобой общаемся, то нам с Костей было бы очень приятно познакомиться с твоими родителями. И я бы обязательно сделала твоей маме какой-нибудь очень интересный, в своём стиле, подарок.

Она смущалась.

— Кирилл не такой, да, человек? — Спросила я, видимо, просто для того, чтобы она не увела меня никуда от окна.

Илая присела на корточки, опёрлась ладонью о выступающее кашпо, которое было вдоль стены, и провела кончиками пальцев по рыхлой земле.

— Кирилл сложный человек. Я, как мама, однозначно люблю всех своих детей одинаково. Но Кирилл сложный. Он не понимает авторитетов. Он не испытывает уважения к этим авторитетам. Чтобы он что-то делал, что необходимо другому человеку, он должен этого человека любить. С любовью у него все в порядке.

— Наверное, поэтому любую вашу просьбу Кирилл с радостью исполняет.

Илая, засмущавшись, отвела глаза.

— Да, потому что здесь срабатывает безусловность — маму любят. Ну, вообще, наверное, сейчас особенно ярко я понимаю, что мальчишка девятнадцатилетний и мужчина почти тридцатилетний, который сейчас находится рядом со мной, — это два абсолютно разных человека. Я не скажу, что у Кирюхи испортился характер за эти десять лет. Но определённо время внесло свои коррективы. Он стал жёстче, стал циничнее, ну и немаловажно, что он стал намного более разборчивым. У него девушки всегда были. Ему нравятся женщины.

Я в этой фразе слышала другое: “мой сын бабник”. Примерно так.

— Но так, чтобы он кого-то привёз познакомиться, либо проявил какое-то более сильное участие, нежели чем вывести несколько раз в ресторан, такого, конечно, мы за ним не замечали. Да я не знаю в кого, у меня такие дети, все разные. И когда мы даже обсуждали это с Кириллом, — Илая тряхла волосами и встала с корточек. Вытащила пульверизатор и прошлась рассеянными брызгами по листве какого-то дерева. По-моему, инжир. — Кирилл признался, что он не хочет, чтобы его жизнь была так построена, как моя с его отцом. Он не хочет, чтобы через десять-пятнадцать лет он словил кризис среднего возраста и решил уйти из семьи. Наверное, это с его стороны достаточно взвешенное, взрослое решение. А он сам признает, что не готов остановиться на одной женщине, не готов ни с кем строить долгие отношения. Но и так, как принято было, предположим, в нашей с его отцом молодости, он тоже не желает. Потому что это автоматически обрекает супругов на горе какое-то.

Илая тяжело вздохнула.

Я мягко улыбнулась, стараясь её хотя бы так поддержать.

И в этот момент ворота разъехались в разные стороны, и у меня сердце остановилось. Я, наплевав на диалог, на все, что было вокруг, прильнула носом к стеклу и поняла, что, наверное, чудеса случаются.

Три внедорожника въехали на территорию участка.

Три здоровых махины, наглухо тонированные – в лучших стилях траурного кортежа.

Я часто заморгала.

Машина остановилась.

Водительская дверь распахнулась.

На отце не было костюма. На нём были тёмные джинсы, майка без рукавов, а сверху тонкая кожаная куртка.

Папа двинулся в сторону дома, а за ним веером, как будто бы построившись, выходили люди охраны из двух остальных машин.

Илая подошла, нахмурилась.

– А этого я не узнаю молодого человека.

Я облизала губы.

– Это мой папа.

Папа, который вопреки своим злым словам не бросил меня.

51.

Арина.

Эдвард стоял бледный, сжимал пальцами листок. В этот момент у него ручка в руках хрустнула и плюнула синей кляксой на рубашку.

– Эдвард, это… – Тихо прошептала я, и он качнул головой.

– Не смей об этом думать. Не смей, твою мать, об этом думать. – Произнёс он резче, злее.

Я, согнувшись пополам, обняла колени, уткнулась в них носом, а Эдвард шагнул в сторону, подхватил свой мобильный.