Развод и у обеих девичья фамилия

Боря тяжело выдохнул и оттолкнул меня к своей машине

— Отдай мне ребёнка!

— Ах, о ребёнке вспомнила. Так вот. Ребёнок со мной, а ты куда хочешь, пока не образумишься и пока не приползёшь на коленях, умоляя простить тебе твою выходку!

Ключи звякнули, влетев в салон тачки Бориса, и он, обернувшись, покачал головой.

— Ты меня очень и очень разозлила, Яна. Либо ты учишься разговаривать со мной правильно, либо я научу тебя этому насильно. Но мы же с тобой экологичная семья, нам же с тобой ещё ребенка растить. Поэтому ты своё эго и самомнение поглубже засунь. Я не твой папочка, я глядеть на то, как баба с ума сходит от того, что видите ли у мужа другая, не буду. А просто один раз как следует поставлю тебя на место. Тем более, Юляша моя прекрасно поладит с Тимошкой!

И пазл сложился.

4.

Арина.

Я стояла и смотрела на разбитую полностью, потерянную Яну и не могла понять, что такое произошло. Или как, это пришла беда, открывай ворота?

Развод на оба наши дома?

Развод и у обеих девичья фамилия?

— Ян, аты с чего взяла, что у твоего мужа и отца одна и та же любовница? — это был второстепенный вопрос, поэтому я шагнула к дочери, обхватила её, потянула на себя и заставила пройти в дом.

Дрожала.

И губы прикусывала так остервенело, что больно было мне.

— Он Тимошку забрал. Ключи от квартиры у меня отобрал. У меня по факту осталась только тачка и сумка, с которой я на работу хожу. Ни шмоток. Ничего. И сказал, что, пока я не научусь себя вести правильно, я не увижу ребёнка.

— Это исключено. Ты, как мать, имеешь полное право на то, чтобы ребёнок остался с тобой. — шепнула я сдавленно и тихо.

Просто я не могла поверить в то, что только что услышала.

Я не могла в это поверить,

В моём мире так не происходило. Где-то там, за границами его, были жестокие люди. Вот Эдвард был жестоким, поэтому я старалась абстрагироваться от него, отдалиться, исчезнуть. Хоть мне было невыносимо больно перебирать его вещи, старые свитера и на кухне оставшиеся чашки. Те самые, которые он любил: керамика ручной работы. Ведь это глупо ещё было, что я эти чашки сама ему искала. Какие-то уникальные, а одна кривая и косая была вылеплена мной в глиняной мастерской. Эдвард любил налить в неё прям всклянь кофе и выйти на балкон. Он говорил, что только так просыпается.

Мне всё это оставалось сейчас от бывшего мужа, но я отчаянно гнала от себя эти вещи. Парадокс — желая сохранить тёплые воспоминания, избавляешься от ужасного человека.

И теперь такое вторым ударом сверху, по болезненным незажившим ранам, как будто бы Бог издевался или смеялся.

Яна сидела потерянная и глядела перед собой.

— Я не знаю, что будет дальше, если он отобрал Тимошку. А ты же сама представляешь, что Боря на это способен... — бледная и холодная/

— Ни на что он не способен. — Тихо произнесла я, храбрясь и понимая, что это в своём разводе я молчала, потому что сил не было противостоять человеку, который больше двадцати пяти лет рядом. Потому что не понимаешь. Потому что растерян.

Потому что больно.

Но когда дело касалось моего ребёнка — ни черта подобного.

— А как я поняла, что это одна и та же баба? Камера фонила, но я что-то подобное услышала и потом... — Яна отвела глаза и стала обводить ногтями дорожки на ладони. — А потом, когда у меня в памяти всплыл образ девки отца, которую я искала в соцсетях, понимая, что она чуть старше нашей Василисы. Меня тогда накрыло. Я уже где-то видела эту чёрную копну волос. Мам, такие волосы ни с чем не спутаешь. Бывают каштановые. Бывают с чёрным отливом. А бывают прям выжженные, чёрные. Они из-за этого ещё объёмными кажутся и пушатся. Поэтому их часто вытягивают утюжком. Они ещё неживыми выглядят. Мам, это она. Я не знаю, есть ли в этом какой-то умысел или это злосчастная игра судьбы. — Яна отвела глаза и, запрокинув голову на диванную подушку, тяжело задышала. — Но понимаешь, это точно была она. Уж не знаю, папа ей надоел или что-то у них пошло не по плану. Тут, конечно бы, папин ассистент мог помочь уточнить: купил ли он эти квартиры.

Когда девочки узнали, что мы с отцом разводимся, я не стала ничего утаивать.

Потому что они взрослые. Потому что Яне двадцать шесть и у неё пятилетний сын на руках. Василиске двадцать три и она замуж собирается. Правда, когда Вася узнала о том, что у нас с отцом происходит, она сказала, что свадьбу перенесут. Мы с Яной уговаривали её, чтобы не смела так делать, но Васька была непреклонна.

Потому что ей казалось это неправильно, ведь свадьба уже осенью. Она выходила замуж за отпетого спортсмена, у которого своё агентство по туристическим походам, скалолазание и всё в этом духе. Вася доучивалась в меде. Пару лет назад в летнем походе познакомилась со своим будущим супругом Лёней. И здесь такое.

— Ты только Ваське пока не рассказывай. — попросила я, опуская глаза.

Яна поспешно кивнула.

— Мам, я даже не знаю, кому рассказывать. Что мне делать теперь? Он у меня ребёнка отобрал... — Яна обняла себя за плечи и ее тряхнуло. Всхлип сдерживала и слезы градом.

Когда смотришь на своё дитё, которое переживает самые ужасные эмоции, хочется побыстрее забрать эту боль. Хочется, чтобы никогда ребёнок такого не испытывал.

— Я всё решу, малыш. — Прозвучала от меня фраза, которую обычно говорил Эдвард.

И поэтому ничего удивительного, что я после ужина набрала бывшего мужа.

Теоретически бывшего, потому что мы ещё до конца не развелись.

— Что случилось? Передумала разводиться? — Холодно прозвучал в трубке голос Эдварда.

Я стиснула зубы покрепче.

— Ты так и знай, что просто так я тебя не приму. Тебе теперь придётся немножко поплясать у меня перед глазами. Но слушай, Арин, ты для своего возраста всё равно офигенно выглядишь. Помнишь тот костюмчик? Ну, который с рюшами и с чулочками? Так вот, попляшешь передо мной в нём. — Начал, как обычно, с нервотрёпки Эдвард.

Чего я только не наслушалась за эти полтора месяца. Что я никому не нужна. Что я на самом деле просто страдающая предклимаксным состоянием баба, которая не понимает своего счастья, которая не отупляет, что такие мужчины, как Эдвард, попадаются один на десяток и надо Богу молиться за то, что у него есть силы и на любовницу, и на что-то ещё. Потому что в его возрасте обычно все зажираются и пузом к верху лежат, охраняя диван. А он вон какой молодец. Я тогда просто спросила:

— Мне тебя что, похвалить за то, что ты гуляешь?

Эдвард высокомерно вскинул подбородок, намекая, что да, надо хвалить и руки ему целовать за то, что такой мужик достался только мне.

Теоретически только мне.

Я вздохнула поглубже, отгоняя воспоминания и без предисловий выпалила:

— Твоя любовница спит с твоим зятем.

Я надеялась услышать что-то значимое от Эдварда, а он только бросил:

— Спасибо, что доложила. Свободна!

5.

Яна.

Мама давилась болью: густой, тёмной какой-то, пропитывающей всё вокруг.

Она очень сильно любила отца.

Отпечаток на эту любовь откладывало время. Поэтому даже в разводе она до сих пор не могла прийти в себя. Я знала, как она тоскует. Я знала, как ей больно от того, что она стала женщиной, которую променяли. Она не была той самой, которую возвращали, били кулаками в стену и пытались сохранить брак. Не с ней это происходило, с кем-то другим. А мама была женщиной, которая потеряла свою любовь. Поэтому она захлёбывалась болью, даже стараясь казаться всему миру сильной.