Страница 8 из 68
— У меня еле хватило сил доползти сюда. — Я перекатился на спину и уставился в каменный свод. — Почему я так голоден?
— Теперь в тебе гораздо больше энергии. И поддерживать её надо бо́льшим количеством еды. — Он говорил буднично, как врач, объясняющий пациенту новый режим.
Я не ответил. Свернулся калачиком на холодном камне, надеясь, что сон убьёт голод.
— Используй способности, — сказал Ворум. И исчез.
Я закрыл глаза. Сон не шёл. Мысли наваливались одна за другой: мать падает — её губы шепчут «Беги»; рука Симеона лежит отдельно — он пытается улыбнуться мне; голова отца смотрит красными глазами — губы шевелятся, силясь произнести последнее слово. Я за эту ночь пережил больше, чем за всю жизнь. Всё, что я знал, теперь не имело смысла. Наследник великого княжества валяется в холодной пещере — голодный, грязный, сломанный. Заснуть в таком месте даже здоровому человеку нелегко. Себя же здоровым я назвать не мог.
Я прислушался к словам моего единственного оставшегося друга. Медленно опёрся о стену. Набрал воздуха в грудь.
— Прошу... — голос сорвался. Я прокашлялся и попробовал снова. — Ночные звери. Помогите.
Тишина. Только вода журчит. Я чувствовал себя глупо — княжич, молящийся невидимым тварям в пустой пещере. Но это всё, на что я способен. Я повторял слова о помощи — с каждым разом всё тише, всё отчаяннее. Когда я уже не мог говорить, когда тело окончательно ослабло и затылок больно ударился о камень, мои слова наконец были услышаны.
Шорох крыльев. Сова приземлилась у моего лица — крупная, серая, с глазами-блюдцами. Она смотрела не мигая. В клюве — о господи — дохлая мышь. Сова разжала клюв, и мышь шлёпнулась мне на щёку.
Мерзкая. Воняющая помойкой и старой соломой. Холодная. Я перемолотил её, не поморщившись. Кости хрустели на зубах, мех застревал в горле. Вкуса я не почувствовал — только голод, который наконец начал отступать. Желудок скрутило — он пытался изрыгнуть непривычную пищу, но я приложил все силы, чтобы удержать её внутри.
Сова вспорхнула. Но гости продолжались. Одноухий волк — тот самый — подбежал с дохлой белкой в зубах. Уже лучше. Я смог поднять руку, забрал подарок. Съел всё: шерсть, мясо, кости, даже глаза и хвост. Животные приносили новую добычу. Самое вкусное — рыба, которую притащила лиса. Та самая рыба, которой я брезговал в замке. Сейчас она казалась деликатесом. Я съел и её — с головой, с чешуёй, с плавниками. Ничего не оставил.
Постепенно силы возвращались. Сначала я смог сесть. Потом встать. Потом почувствовал знакомый холодок в кончиках пальцев — тени отозвались. Я тут же накрыл пещеру куполом — тонким, едва заметным, но достаточным, чтобы согреться. Звери начали приносить сухие палки и хворост. Они уселись полукругом возле меня: волки, лисы, птицы, барсуки, даже летучие мыши прицепились к своду пещеры. Я сидел в центре этого ковчега и чувствовал, как тепло — живое, звериное — заполняет пространство. От них пахло мокрой шерстью, прелыми листьями, лесом. Запах жизни.
— Неплохо. — Ворум возник у входа в пещеру, уселся прямо на землю возле волков. Те не дёрнулись — приняли как своего.
— Зачем ты исчезаешь и так внезапно появляешься? — Я поглаживал уснувшую на коленях лису. — Пугаешь до чёртиков.
— Это эффектно. — Бог пожал плечами. — Как самочувствие?
— Будто заново родился. — Я взял два камня и начал высекать искры над кучей хвороста. Руки дрожали, но на пятой попытке трут задымился, и крохотный огонёк лизнул сухие ветки. Костерок затрещал, тени заплясали на стенах. — Скажи, способность жрать всякую дрянь тоже входит в перечень моих сил?
— Дрянь? — Ворум приподнял бровь. — Не называй так еду, которую так трудно добывать.
— Она отвратительна.
— Отвратительна твоя слабость.
Я замолчал. Взял палку, поворошил угли. Огонь разгорался, и с ним возвращалось что-то ещё — не надежда, нет. Что-то более холодное. Более твёрдое.
— Куда отправишься? — спросил Ворум.
Я посмотрел на огонь. Вспомнил изумрудное лезвие, выходящее из груди матери. Вспомнил улыбку брата — ту, последнюю, кривую, угасающую. Вспомнил голову отца и её красные глаза, и губы, которые пытались сказать мне что-то, чего я уже не услышу. И ещё я вспомнил слова Ворума — о том, что мир прогнил, а я могу его изменить.
Я не спаситель. Я это знал твёрдо. Но когда твою семью вырезают у тебя на глазах — ты либо умираешь, либо находишь причину идти дальше. У меня теперь было целых пять причин. Отец. Мать. Симеон. Диана. София.
— В город, — сказал я.
И почувствовал, как губы растягиваются сами собой. Улыбка вышла недоброй — холодной, острой, голодной. Но теперь это был другой голод. Не тот, что гнал меня на ночные охоты. И не тот, что заставил жрать сырую мышь. Этот голод был осмысленным. Он знал имена. Он знал лица. Он знал — и ждал.