Страница 1 из 68
Глава 1
*1 мая, 5:00*
Ночь накрыла Вранск, и город стал собой.
Днём он задыхался — криками торгашей, скрипом телег, вонью красилен. Днём Вранск был грязен,1 потлив, криклив. Но стоило солнцу скатиться за шпили замка Врановых, как город сбрасывал дневную личину. Оставался лишь тёмный кирпич стен, жёлтые нимбы фонарей и горгульи — каменные стражи, что скалились с крыш на опустевшие мостовые. Ночной Вранск был холоден. Чист. Честен.
Я любил его ночью.
В замке не понимали. Мать щурилась холодно, капитан стражи качал головой, брат дулся — ему не разрешали со мной. Княжичу не пристало встревать в разборки с ночным отребьем. Но никто не спрашивал, зачем я ухожу. А я не объяснял. Они не знали, каково это — когда внутри живёт голод и жрёт тебя изнутри, если не дать ему выхода.
Жертвы вывалились из кабака на окраине.
Я сидел на карнизе третьего этажа, свесив ногу в пустоту, и смотрел. Их было много — два десятка, может, три. Пьяные в стельку. Завязали перепалку, голоса заметались в узкой кишке переулка, отскакивая от стен, множась, путаясь. Слов я не разбирал — только злобу, только предвкушение крови.
Я соскользнул в тень. Мир выцвел, звуки увязли в серой патоке. Воздух стал плотным, как вода, — каждое движение требовало усилий, но давало взамен скорость, немыслимую для плоти. Здесь, в теневом мире, я был быстрее любого человека. Здесь я был охотником.
Они не заметили, как из ниоткуда появился ещё один. Белокожий, среднего роста, худощавый — мальчишка на вид, если не заглядывать в глаза. Вьющиеся чёрные волосы до скул, тонкие губы, утончённый нос. Глаза алые — это сбивало с толку. Люди не ожидают алых глаз. Путаются. Медлят. Исаак Патриашье-Вранов, первый наследник Великого княжества Врановер, — имя, которое могло многое сказать этим пьяным рожам.
Я не смог сдержать улыбки. По кончикам пальцев пробежал знакомый холодок. Голод заворочался внутри — не тот, что утоляют хлебом.
— Шлюшьи дети. — Мой голос перерезал гвалт, как клинок. — Спать мешаете.
Тишина. Орава замерла.
Секунду они таращились. Ворочали пьяными мозгами: кто этот хлыщ, стоит ли бояться? Решили — не стоит. Меня знал только ночной город. И он умел хранить секреты.
— Сначала выпотрошим этого, — вожак сплюнул под ноги, — а потом старые счёты сведём.
Их было около сорока. От них разило перегаром, немытыми телами и тем особым смрадом, что появляется у людей, привыкших отнимать чужие жизни. Каждый закопал тройку-другую. Они думали, что сейчас закопают и меня.
Первые пятнадцать окружили. Ножи, кулаки, осколок бутылки — они резали наобум, попадая по своим же, по товарищам, по стенам. Вопли боли и ругань смешались в единый гул.
Я вошёл в их тени.
Холодные. Липкие. В каждой — эхо страха, густое, как дёготь. У этих людей тени были грязными, рваными, с чёрными сгустками застарелой злобы. Я растягивал их, заострял, направлял — тени собственных клинков входили бандитам в спины, в горла, под рёбра. В сером мире это выглядело красиво — чёрные лезвия расцветали в дымных силуэтах. В обычном — люди просто падали замертво.
Кровь заливала лицо — горячая, солёная, с железным привкусом. Я перестал полагаться на зрение. Тени давали больше. Я не взял оружия. Я сам был оружием.
Горы трупов легли на булыжники. Кровь смешивалась с мочой и дешёвым пойлом. Кто-то из них, наверное, тоже кому-то улыбался сегодня утром. Кому-то, кто ждал его домой. Мысль мелькнула и исчезла — задавленная сытым урчанием голода.
Парочка уцелевших опомнилась. В их глазах плеснулся животный страх — тот, что поднимает человека и бросает прочь без оглядки. Они побежали в разные стороны, спотыкаясь о тела товарищей. Я пронзил их теневыми шипами. Шипы вошли в затылки и исчезли. Ни следов, ни ран. Только трупы. Когда местная стража найдёт их, подумает, что пьяные дураки перерезали друг друга. Так уже бывало. Так будет снова.
Я выдохнул. Сердце замедлялось. Голод внутри затих — сытый, довольный. На время.
Небо на востоке начало сереть. Я нырнул в тень — и задержался на миг дольше обычного. Теневой мир не хотел отпускать. Он никогда не хотел отпускать. Серая патока цеплялась за плечи, за бёдра, за лодыжки — ласково, но настойчиво, как любовница, не желающая просыпаться одной. Я знал, что однажды она может не отпустить. Затянуть глубже — туда, где нет ни звуков, ни времени, ни меня прежнего.
Я заставил себя разжать невидимые пальцы. Теневой мир отступил нехотя, с влажным, почти неслышным звуком — он всегда звучал по-разному, но сегодня напоминал тихий вздох разочарования.
Вранск вернулся. Серый, предрассветный, пахнущий дымом и кровью. Пора домой.
*1 мая, 12:00*
Мост от Вранска к крепости Врановых был длинным и каменным.
В утреннем тумане он казался бесконечным — серая лента, уходящая в белёсую пустоту. С реки дул ветер, влажный и холодный, пробирающий до костей. Я шёл один. Как всегда.
Крепость встретила привычным гулом. Стены, зубцы, башни, закопчённые жаровни. Во внутреннем дворе — плац, где мы с Симеоном оттачивали навыки. Брату недавно стукнуло четырнадцать, но он уже догонял меня по росту и превосходил в ширине плеч. В отличие от меня, Симеон был пухлощёким блондином крепкого телосложения. Белозубая улыбка не сходила с его лица, даже когда он проигрывал. Особенно когда проигрывал.
Я не использовал способности. Брат активно перемещался из одной точки в другую, напуская туман. Контроль тумана — его дар: исчезать и появляться в другом месте, создавать иллюзии. Эффектно. Бесполезно против меня.
Я чувствовал его за три шага. Духи, которыми он щедро надушился с утра, висели в воздухе плотным облаком. Симеон возник из тумана слева, замахнулся — я ушёл вправо, пропуская клинок. Исчез, появился сзади. Разворот, блок, отвод. Сталь зазвенела.
Скучно. Быть нянькой — не моя работа.
Резко разорвав дистанцию, я ушёл от очередного выпада и ударил брата плашмя по спине — сильно, с оттяжкой. Он запнулся о собственные ноги и грохнулся головой о камень. Глухой звук удара прокатился по двору. Я приставил остриё к его горлу — туда, где билась жилка.
— Убит.
— Можно без этого. — Сухой голос сверху.
Мать стояла на балконе усадьбы. Высокая, статная блондинка сорока лет, сегодня в изумрудном платье — под цвет глаз. Она смотрела сверху вниз, и я чувствовал этот взгляд кожей. Оценивающий. Без тени снисхождения. Так она смотрела всегда — на меня, на брата, на слуг, на мир.
— Он слаб, — сказал я, не убирая меча. — Я в его годы уже одолел дядю.
— Дядя тебе поддавался.
Это охладило мой пыл. Не слова — тон. Мать источала холод — ровный, равнодушный, как зимнее солнце. За свою жизнь я так и не понял, было ли под этой бронёй что-то ещё. Наверное, было. Но не для меня.
— Матушка, мне вовсе не больно! — пробубнил брат, поднимаясь и потирая затылок. — Мы с братишкой просто решили развлечься.
— Пока отец не приедет, — добавил я, убирая меч.
Возвращение отца — главное событие года. Восемь лет он провёл консулом царя при дворе в Великограде. Появлялся в вотчине несколько раз в год — всегда ненадолго, всегда по делам. Я почти забыл его лицо. Помнил только руки — большие, в шрамах, которые поднимали меня в воздух в детстве. И голос — низкий, спокойный.
Княжеством правила мать — Ирина Патриашье-Соколова. Вассалы знали её двадцать два года и давно перестали видеть в ней просто жену сюзерена. Местные бояре шептались, что характер у неё покруче, чем у любого из них. Пожалуй, они были правы. Может, поэтому отец и задержался в столице — здесь всё работало и без него.
— Зайди ко мне, Исаак. — Мать развернулась. — Нужно поговорить.
Холодок пробежал по спине. Неужто узнала про ночные вылазки? Страшнее матери в гневе не было никого. Я видел этот гнев однажды — когда погибла Диана. Она не плакала. Она приказывала. И люди умирали.