Страница 2 из 68
Когда мать скрылась с балкона, Симеон толкнул меня в плечо:
— В следующий раз ты тоже будешь использовать способности! — он улыбался во весь рот, потирая ушибленный лоб.
— Ах ты, маленький мазохист.
Я потрепал его по голове. Чего у брата было не отнять — так это умения располагать к себе. Он был тёплым. В отличие от всех нас.
Я нырнул в тень — скорее ради показухи, чем по необходимости. Брат ахнул за спиной. Чем мне нравился теневой мир, так это отсутствием чужих взглядов. Излишнее внимание раздражало.
Двор был оживлён. Гвардейцы оттачивали парадное построение, прислуга носилась с тюками, конюхи чистили лошадей. К приезду князя готовились все. Псарня заливалась воем — собаки чуяли общее напряжение, а может, просто выпрашивали угощение.
Я двигался сквозь тени к пруду — своему любимому месту. Внутренний пруд, скрытый от посторонних глаз старыми ивами. Там никого не было. Кроме неё.
Афелия. Одна из младших служанок.
Хоть прислуге и не запрещалось здесь купаться, мало кто решался — считали пустой тратой времени. Все, кроме неё. Девушка сидела в воде по грудь — прекрасное, пышногрудое создание с ярчайшей из улыбок, которую она не прятала, потому что думала, что одна. Густые локоны промокли до кончиков и липли к плечам, к шее, к ключицам. Утреннее солнце играло в каплях воды на коже — дрожащих, янтарных. Я стоял в тени ивы и смотрел.
Давно положил глаз на эту красавицу. Но не по статусу — княжичу с простолюдинкой. Не хотелось честь на чернь тратить. Однако никто не запрещает любоваться.
Вот бы подобраться ближе. Рассмотреть цвет её глаз. Я шагнул вперёд, забывшись. Под ногой хрустнула ветка.
Она резко обернулась. Глаза расширились — смотрела прямо в тень, где я стоял. Видела ли? Или чувствовала?
— Кто здесь? — голос дрогнул.
Я бежал не оглядываясь. Глупец. Твои пороки когда-нибудь аукнутся тебе.
Позже, днём, я пробирался сквозь тени обратно к усадьбе, когда снова заметил её. Афелия шла через двор с корзиной белья — мокрые простыни тяжело хлопали на ветру. Наши взгляды встретились. На секунду. Она покраснела — густо, до самых ключиц — и отвернулась, ускорив шаг.
Из-за угла вышел молодой конюх — светловолосый, плечистый, с дурацкой улыбкой. Афелия, проходя мимо, бросила ему короткий взгляд. И улыбнулась — той самой ярчайшей улыбкой, что я видел у пруда.
Конюх кивнул ей и пошёл дальше. Ничего особенного. Просто двое людей, которые знают друг друга. Но у меня внутри что-то сжалось — холодное и острое, чего я не ожидал и чему не знал названия.
Она злилась за то, что я подглядывал? Или ей просто не было до меня дела? А может, всё сразу.
Она скрылась за углом. А я стоял и смотрел на пустой двор.
Отдышавшись, вынырнул из тени у входа в усадьбу. Тёмно-каменная резиденция в четыре этажа нависала надо мной — наш дом. Или то, что я им называл.
Поднялся на второй этаж. Слева — кабинет матери, место самых важных разговоров. Тет-а-тет. Без свидетелей. Я вошёл. Кабинет был небольшим, заставленным шкафами с книгами, — всегда тесным и тёмным. Мне никогда не было здесь уютно. Посередине — резной стол из алого дерева, занимавший непростительно много места. Письма, доклады, приказы разбросаны по столешнице. Мать всегда работала. Даже когда не было работы — она её находила.
Она зашла следом. По лицу я понял: что-то случилось.
— Новости плачевные. — Мать прошагала к столу, не глядя на меня. — Держи. Пришло утром.
Письмо с царским гербом. Сургучная печать — золотой орёл на алом поле. Мне , его ещё не вскрывали. Обычно корреспонденция шла через мать, но это было адресовано лично. Я развернул бумагу.
Читая, не сразу понял, что у меня дрожат пальцы. Потом онемели — полностью, от кончиков до костяшек. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Буквы прыгали перед глазами.
Князь Георгий Вранов пытался совершить государственный переворот, а затем скрылся в неизвестном направлении. Он и его ближайшие родственники отныне считаются государственными изменниками, и по их душу отправлен Первый отдел Инквизитория.
Вся жизнь покатилась в пропасть.
*1 мая, 20:00*
— Что же нам делать, мама?
Я не узнал собственного голоса. Жалкий, дрожащий, срывающийся на шёпот.
— Сражаться. — Мать смотрела на меня в упор. Её глаза полыхали бешеной яростью — я никогда не видел её такой. — Только сражаться.
— Но как? Против царя? У него огромная армия...
— Успокойся.
Она схватила меня за плечи. Пальцы впились до боли — и дрожали. Мать дрожала. Впервые в жизни.
— Он ещё не привлёк войско, только инквизиторов. Мы успеем призвать союзников. У моего брата войско больше, чем у нас. С ним мы уравняем шансы.
— А что делать мне?
Она замолчала. Посмотрела мне в глаза — долгим, изучающим взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь пол.
— Наконец-то ты сможешь проявить себя. — В её голосе не было ни тепла, ни утешения. Только холодная, трезвая оценка. — Говорят, по ночам ты сотни преступников убиваешь.
Я не ответил. Она знала. Она всегда знала. С самого первого раза.
— Наше семейство верно служило царю двадцать четыре года, с самого начала его правления. — Мать мерила кабинет шагами. — Гоша был главным сторонником Пламенного. Я не верю, что он мог пытаться занять его место. Нас оклеветали. И мы будем драться за своё имя. Понял?
Я кивнул. Слова застряли в горле.
В этот самый миг, за много миль отсюда, отец скакал через холмы и долины, истекая кровью и теряя людей одного за другим. Я не знал этого. Я стоял в кабинете матери, сжимая в онемевших пальцах проклятое письмо.
Холм за холмом, долина за долиной — галопом неслась дружина. Триста человек князь привёл в столицу восемь лет назад. Теперь их осталось восемь. И это не считая слуг — тех полегло вдвое больше.
Князь Георгий Вранов сжимал поводья до боли в костяшках. Он не помнил лица Исаака. Последний раз видел сына три года назад — мальчишка был ниже на голову и смотрел как на чужого. Что сказать, когда доберёшься? «Прости, что не приезжал»? «Прости, что погубил нас всех»? Симеон — тот хотя бы улыбался, когда отец уезжал. А Исаак просто стоял и смотрел. Молча. Как мать.
Одного ребёнка он уже потерял. Второго раза не допустит.
Тьма скакала впереди всех лошадей, словно чувствуя его боль. Конь чёрный как смоль, без единого пятнышка, с горящими алыми глазами — верный друг, единственное, что осталось. Георгий наклонился к его гриве, шепча беззвучную молитву всем богам, каких знал.
Свист. Крик. Федя — мальчишка девятнадцати лет — вылетел из седла со стрелой в глазу. Даже броню надеть не успел.
— Не попадать под действие их способностей! — проорал тучный Боря, оборачиваясь на скаку. — Главное — не останавливаться!
Гул погони становился всё громче. Инквизиторы. О них не думаешь, пока они не постучат в твою дверь. За такой крупной рыбой, как опальный великий князь, Даниил поднял всех, кто у него был. Георгий чувствовал это спиной — холод, дыхание охотников, их азарт.
Треск за спиной — неестественный, режущий слух. Звук ускоряющегося времени. Георгий знал, кто это. Знал и молился, чтобы успеть.
Земля ушла из-под копыт. Вся дружина взмыла в воздух. Князь выбросил руку вниз — магнитное поле ударило, притянув людей и лошадей обратно, жёстко, до хруста в костях.
Там уже ждали.
Высокий темнокожий мужчина стоял посреди дороги, широко расставив ноги. Белоснежные волосы развевались на ветру. Гордей Патриашье-Пингвинион — один из великих князей, увидевший шанс поразвлечься. Его улыбка сияла, но глаза оставались холодными — две льдинки на тёмном лице. Он медленно, почти лениво потирал большим пальцем о безымянный — жест, который Георгий видел раньше, много лет назад. Гордей всегда так делал перед тем, как убить.