Страница 7 из 68
— Прости... — я попытался упасть на колени, но в пустоте не было опоры. — Прости меня, грешного. За все мои грехи.
— Встань. — Он говорил без раздражения, почти устало. — Одним покаянием твои грехи не отмыть. Уж поверь тому, кто знает в этом толк.
Мои уши загорелись. И всё же я начал успокаиваться — этот бог, кем бы он ни был, не собирался меня мучить. По крайней мере пока.
— Ох, прости. — Он щёлкнул пальцами и резко уменьшился до моего роста. — Вечно забываю, насколько люди... миниатюрны. Так лучше?
Теперь его лицо было прямо перед моим. Белые глаза сияли.
— Скажи, Исаак. — Он положил руку мне на плечо. Ладонь была прохладной и удивительно твёрдой — как камень, пролежавший в тени тысячу лет. — Ты хочешь жить?
— Но как? Моя семья мертва. Я — изменник родины. У меня ничего не осталось.
— Жизнь — это череда падений. — Ворум наклонил голову, разглядывая меня, и в его белых глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Или на интерес. Или на то и другое сразу. — Но каждый раз ты поднимаешься выше, чем был. Мир прогнил. Хочешь его изменить?
— Нет. — Слово вырвалось раньше, чем я подумал. — Я не спаситель. Не моего ума это дело. Я хочу его спасти.
— Хороший ответ. — Бог улыбнулся — чёрные губы растянулись, обнажая два ряда неестественно белых зубов. — Потому что надвигается буря. А я даже не могу проникнуть в ваш мир. Только наблюдать. Смотреть, как он катится в пропасть. Знаешь, каково это — быть зрителем, когда твоя собственная картина горит?
Он не ждал ответа. Щёлкнул пальцами. Мир погас.
Я стою посреди Вранска. Но не своего. Улицы залиты чем-то чёрным — не водой, не смолой, а чем-то живым, дышащим, пульсирующим. Оно двигалось — медленно, лениво, как огромный организм, переваривающий добычу. Неба нет. Вместо него — огромная тень, которая закрывает весь горизонт. Она дышит. Она смотрит.
— Это не сон, — голос Ворума за спиной. — Это черновик. Один из возможных вариантов будущего.
— Что это?
— Твоя работа. Если провалишь.
Я смотрел на мёртвый город и верил ему. Не знаю почему. Может, потому что мёртвому незачем врать. Может, потому что эта картина была слишком жуткой, чтобы быть выдумкой. Может, потому что я чувствовал: это правда. Такая же правда, как кровь матери на моём лице.
— Но почему я? При жизни я не сделал ничего хорошего. А теперь я вообще труп.
— Ты не видишь того, что вижу я. — Ворум улыбнулся — на этот раз почти по-человечески. Или ему просто нравилось изображать человеческую мимику.
— И что же ты видишь?
— Потенциал.
Я хотел спросить, что это значит. Но тьма расступилась — и мир исчез.
Я очнулся на берегу реки.
Одежда промокла насквозь. Холод впивался в кости тысячей игл, зубы выбивали дробь. Всё тело дрожало — крупной, неконтролируемой дрожью. Я попытался вдохнуть — получилось. Попытался пошевелить рукой — получилось. Попытался сесть — голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, но я справился.
На животе, там, где должен был зиять разрез от клинка Даниила, — гладкая кожа. Только странный узор в форме шара, похожий на луну в затмении. Я провёл пальцами — кожа была чуть теплее, чем вокруг. И всё. Я жив. Это главное.
Я жив.
Встать получилось не сразу. Ноги подкашивались, руки дрожали, каждый вдох отдавался болью в грудной клетке — не рана, просто память о ней. Вокруг — еловый лес, чёрный, густой, бесконечный. Каждый шорох пугал до дрожи. Ветка хрустнула под чьей-то лапой — я дёрнулся. Ухнула сова — сердце ушло в пятки. Тело, привыкшее к теплу замка, требовало вернуться домой. Но дома не было. Ничего из того, что я привык считать домом: приветливых слуг, стражи в блестящих доспехах, благородного отца, любимой матушки, весёлого братишки. Все мертвы. Я должен быть мёртв, но, похоже, у судьбы другие планы. У судьбы по имени Ворум.
Протяжный вой разрезал тишину. Волки. Близко.
Я попытался нырнуть в тень — и рухнул лицом в землю. Сил не было. Теневой мир не отозвался — он был там, я чувствовал его, краем сознания, но дотянуться не мог, как пытаешься дотянуться до края обрыва онемевшими пальцами. Хорош, Исаак. Умрёшь сразу после воскрешения.
Волчья стая вышла из-за деревьев — пять, шесть, семь теней с горящими глазами. Они смотрели голодно. Славный пир, парни.
— Не бойся их. — Знакомый голос за спиной. Я не обернулся — не было сил.
— Ты теперь ночное создание. Как и они. Если бы хотели — уже бы набросились.
Я протянул руку. Самый смелый волк — крупный самец с рваным ухом — приблизился, не переставая рычать. Обнюхал пальцы. Рычание стихло. Он лизнул ладонь — горячий, шершавый язык. И, словно по сигналу, остальные перестали рычать. Подбежали, начали ластиться, тыкаться мордами в бока, в колени.
— Да у меня рук на вас не хватит, — прошептал я.
— Новые друзья. — Возле ближайшей ёлки сгустилась тень, и из неё выступила фигура Ворума. Теперь он был вровень со мной. — Люди — твои враги. А все твари, которых ты боялся, — твои братья. Ты теперь человек ночи.
— Что это значит?
— Ты обладаешь частью моих способностей. Ночью становишься значительно сильнее. Всё ночное зверьё — в твоей власти.
— Как-то не густо для божественных способностей. — Я поглаживал волка за ухом, и он жмурился, как щенок.
— А ещё лишь благодаря мне ты живой и можешь прожить долгую и счастливую жизнь. — Ворум отступил в тень и растворился в ней — без щелчка, без эффекта, просто перестал быть.
Волки ушли за ним. Я снова остался один.
Живот свело спазмом — резким, грубым. Голод. Не тот, что гнал меня на ночные охоты, — тот был азартным, предвкушающим. Этот был тупым и безжалостным. Он скручивал внутренности в узел и не отпускал. Лес — это вам не большой стол, за которым мы сидели всей семьёй. Я вспомнил жареную утку — хрустящую корочку, нежное мясо под ней, специи, которые повар добавлял по особому рецепту. Вспомнил запах хлеба. Вспомнил, как Симеон всегда просил добавки и мать качала головой, но улыбалась краешком губ. И слёзы потекли — сами, без разрешения. Я не останавливал их.
Я оплакивал не себя. Я оплакивал мальчишку, который больше никогда не попросит добавки. Женщину в изумрудном платье, которая знала, что её сын — убийца, но молчала. Мужчину с уставшим мечом, который встал на колени, чтобы спасти семью, и всё равно не спас.
Я вернулся к жизни не чтобы оплакивать мёртвых. Я вернулся, чтобы убить причастных. Всех до единого. Жестоко. Но это будет потом. А сейчас нужно выжить.
Всюду ёлки. Глазу не за что зацепиться. Ни дороги, ни тропы, ни огонька вдалеке. Я брёл наугад, пока ноги не подкосились. Тело кубарем покатилось по склону — корни, камни, сухие ветки били по рёбрам, по лицу, по спине. Я даже не пытался остановиться. Просто позволил себе упасть — так глубоко, как только можно.
Очнулся у пещеры. Внутри текла мелкая речушка — вода журчала, и этот звук был самым прекрасным, что я слышал за последние часы. Из последних сил вполз внутрь. Каменный пол холодил тело. Темно. Но хотя бы не дует.
— Хоть бы костёр развёл.
Я взвизгнул. Буквально взвизгнул, как испуганный поросёнок. Ворум сидел на камне у входа, сложив руки на коленях. Белые глаза сияли в полумраке — два маяка в черноте.