Страница 6 из 68
— Нравишься ты мне. Убью последним.
Отец попытался ударить Гордея. Последняя атака. Последняя надежда. Я видел, как он замахнулся — его меч, тот самый, что прошёл три войны, описал дугу в воздухе. И замер. Тело отца переместили в пространстве — просто взяли и передвинули, как фигуру на доске. К Даниилу. Тот лёгким, почти ласковым движением срезал ему голову.
Тело отца упало на колени — и застыло, словно мраморная статуя, поставленная на колени перед алтарём. Голова покатилась по камням и остановилась в нескольких дюймах от моего лица. Его глаза — красные, как мои, фамильная черта, которую я никогда не замечал, — смотрели на меня с отчаянием. Не с болью. С отчаянием. Губы ещё шевелились — беззвучно, силясь произнести что-то, чего я уже не услышу. Может быть, он хотел попросить прощения. Может быть — попрощаться. Может быть — дать последний приказ, который я не смог бы выполнить. Губы замерли. Он умер, зная, что не смог защитить никого.
Адреналин ударил в голову — последний подарок умирающего тела. Я вскочил. Я побежал. Я не понимал, куда, — просто прочь, прочь от этих глаз, прочь от тел, прочь от смеха Гордея, который всё ещё разносился по двору, отражаясь от руин нашего дома. Переломанное тело неслось на чистом инстинкте — к обрыву. Там, внизу, река. Если упасть в воду — может, судьба смилуется. Может, останется шанс.
Холодная сталь вошла в спину. Жадно, глубоко, разрывая внутренности. Я почувствовал, как лезвие выходит из груди — моя собственная кровь на чужом клинке. В свете факелов она казалась чёрной. Я посмотрел вниз — на окровавленное остриё, торчащее из моей груди, — и не поверил. Это было почти красиво. Изумрудная сталь в обрамлении алого.
— Я убиваю всех своих жертв, — прошептал Даниил мне на ухо. Почти нежно. Как любовник.
Он вытащил меч. Я упал.
Полёт в темноту. Всплеск воды — последнее, что я услышал. Река приняла меня, сомкнулась над головой, и течение потащило тело вниз, переворачивая, ударяя о камни. Вода была везде — во рту, в горле, в лёгких. Холод сковывал быстрее, чем тьма.
А потом тьма окутала меня.
Я думал, смерть — это тишина.
Она оказалась громкой.
Детская комната всплыла из воспоминаний — нечёткая, дрожащая, как отражение в воде. Мои рисунки на стенах. Игрушки, разбросанные по полу. Стол, за которым я исписал не один лист. София сидит рядом — маленькая, светловолосая, с голубыми глазами. Я так давно её не видел. Я ей что-то рассказываю — о том, что вчера впервые проник в тень. Она слушает внимательно, как всегда. Задаёт вопросы — не по-детски точные, цепкие. Затем я прошу показать её магию. Из ладоней поднимаются пузырьки воды — маленькие, дрожащие, голубые, как её глаза. Они парят в воздухе, лопаются, из них вырастают два ручейка. Они стекаются на пол. Поток становится сильнее, вода прибывает слишком быстро. Мне страшно. Я не могу пошевелиться. Вода доходит до колен, до груди, до потолка. Я тону, а Софья не останавливается — она смотрит на свои руки, заворожённая, и не замечает ничего вокруг. Я кричу, но изо рта выходят только пузыри. Тьма окутывает меня.
Мне двенадцать. Внутренний двор замка. Вся челядь собралась посмотреть на тренировку. Дядя Димитрий разминается — тучный мужчина с вьющимися чёрными волосами до плеч. Он спрашивает, готов ли я. Я отвечаю «да». Мы сходимся. Одно правило: не использовать силы. Дядя не жалеет — бьёт с разных углов, и, несмотря на габариты, он проворен. Я отбиваю удары как могу. Деревянный меч бьёт по коленям, по плечам, по локтям — каждая кость звенит от боли. Резкий толчок в грудь — я падаю на спину. Но это его не останавливает. Он бьёт сильнее. Я кричу — никто не слышит. Или слышат, но молчат. Я чувствую, как хрустят рёбра — или мне кажется? Боль такая настоящая, что невозможно дышать. Позже я узнал, что дядя действительно любил меня. Но на тренировках его сила — его Ярость — вырывалась из-под контроля. Он не хотел меня калечить. Просто не мог остановиться. Кровь во рту, густая, солёная. Я не могу вдохнуть. Тьма окутывает меня.
Мне тринадцать. Я просыпаюсь от шума в соседней комнате. Скрип половиц, приглушённый шёпот незнакомых голосов. Осторожно подкрадываюсь к двери, приоткрываю. Детский вскрик — и тишина. Из комнаты сестрёнки выбегают незнакомцы в тёмном. Их одежда в крови, один держит мешок — с него капает что-то тёмное, густое. Кап-кап-кап — по полу. Я не хочу знать, что внутри. Отец врывается следом, впечатывает их в стены — камни трещат, кости ломаются. Мать кричит — её крик оглушает, он заполняет весь замок. Я закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Дыши. Дыши. Я не могу. Тьма окутывает меня.
Мне семнадцать. Я стою и смотрю, как убивают мою семью. Я не могу ничего сделать. Враг намного сильнее. Я бегу прочь, спасая шкуру, — и меч протыкает меня насквозь. Я падаю в реку, захлёбываюсь. Тьма окутывает меня.
Я падал сквозь воспоминания — каждое было о беспомощности. Снова и снова. Меня били, меня калечили, при мне убивали тех, кого я любил, а я стоял и смотрел. Или закрывал дверь. Или бежал. Снова и снова — и с каждым разом боль становилась острее, словно кто-то нарочно растравлял старые раны. Я кричал, но голоса не было. Я пытался пошевелиться, но тело не слушалось.
А потом падение прекратилось.
Тьма. Абсолютная. Давящая. Я стоял посреди неё — или лежал, или висел, непонятно. Под ногами ничего не было. Вокруг разносились звуки — низкие, утробные, они не походили ни на что слышанное мной прежде. Отовсюду на меня смотрели тысячи глаз. Не глаза — огоньки во тьме, немигающие, холодные. Из мрака выступили силуэты — жуткие, перекошенные, нечеловеческие. Они расступались перед высокой фигурой.
Два ярко-белых глаза. Они изучали меня — неторопливо, без враждебности. Скорее с любопытством. Фигура подошла ближе. Серая кожа, чёрные губы, чёрные длинные волосы, спадающие на плечи. Он двигался плавно, слишком плавно для такого роста — на пару метров выше меня. Длинные серые пальцы потянулись к моему горлу. Сомкнулись — не грубо, но крепко. Подняли моё тело без усилий — как котёнка за шкирку.
— Больно, да? — Голос был жутким — многоголосым, многослойным, словно говорили сразу несколько существ, и каждое произносило слова чуть в ином ритме. — Быть беспомощным. Полагаться на волю случая. Надеяться, что жизнь смилуется.
Он разжал пальцы. Я рухнул вниз — и остановился, не долетев до невидимого пола. Завис в пустоте.
— Но жизнь сурова даже к таким, как ты. Столько боли за короткий срок. А в конце — лишь смерть. Несправедливо, не находишь?
— Кто ты? — собственный голос дрожал, как у ребёнка.
— Друг. — Он развёл руками, и в этом жесте было что-то театральное, почти шутовское. — Единственный, кто решил протянуть тебе руку.
— Но я умер.
— Умер? — Он пожал плечами, и движение это было слишком человеческим для божества. — С кем не бывает.
— Ты... — я облизнул пересохшие губы, — дьявол?
Он рассмеялся. Смех был глубоким, рокочущим — от него вибрировала сама тьма вокруг, и я почувствовал эту вибрацию кожей, костями, зубами.
— О нет. Я старше. И, пожалуй, немного интереснее.
И тут до меня дошло. Не мысль — знание, вложенное в голову извне, как будто кто-то открыл дверь в моей памяти и положил туда недостающий кусок. Ворум. Бог ночи. Один из старших богов, которым поклонялось всё Великое царство Руммед. Я видел его храмы — чёрные шпили, уходящие в небо. Видел жрецов в серых рясах. Видел алтари, залитые чем-то тёмным.