Страница 5 из 68
Глава 2
1 мая, ближе к полуночи
Бой начался не со звона стали. Он начался с улыбки Гордея — всё той же, сытой, предвкушающей. Большой палец тёр безымянный, разминая сустав перед долгой работой.
Мы сошлись в смертельном танце.
Никогда прежде я не участвовал в такой ожесточённой драке. Не драка — избиение. Большую часть атак принимал отец. Он сходился то с Гордеем, то с Даниилом — метался между ними, прикрывая нас, притягивая обломки стен, камни, доски. Всё, что попадалось под руку. Всё, что ещё не было разрушено.
Ничего не долетало.
Я бил тенями — клинками, шипами, копьями, — но Гордей менял направление атаки одним движением кисти. Мои же тени разворачивались в воздухе и вонзались в гвардейцев. В людей, которых я знал с детства. В тех, кто должен был жить. Я попытался ударить с двух сторон одновременно — создать два клинка и пустить их по дуге, зайти из слепой зоны. Гордей даже не обернулся. Просто махнул левой рукой, и мои клинки впечатались в каменную кладку, подняв облако пыли. Он улыбнулся — не мне, а себе. Процессу. Мы были не противниками. Мы были развлечением.
Энергетические всполохи возникали из ниоткуда — Даниил вырезал свои удары из потока времени. Ты не видел замаха. Не видел движения. Только результат: гвардеец падает с рассечённой грудью, а меч Даниила всё ещё в ножнах. Или уже нет. Или он ещё не начал двигаться. Глаза не успевали. Мозг не успевал. Я перестал пытаться следить за ним и просто уворачивался от всего подряд.
Симеон напустил туман — густой, молочный, он заполнил двор за секунды. Брат возникал из него слева, справа, за спиной Гордея. Но тот менял его положение в пространстве — просто переносил обратно, раз за разом. Симеон появлялся, замахивался, исчезал и снова оказывался там, откуда начал. Его лицо — ещё детское, пухлощёкое — застыло в гримасе отчаяния. Он не плакал. Он пытался. Снова и снова. И снова ничего не выходило.
Они игрались с нами. Не нанесли ни одного серьёзного удара — потому что не хотели заканчивать быстро. Они растягивали удовольствие, как гурманы растягивают редкое блюдо.
Отец был единственным, кто хоть как-то мог противостоять. Магнетизм гудел в воздухе — низкий, вибрирующий звук, от которого закладывало уши. Камни, доски, обломки стен — всё летело в Гордея. Но тот менял местоположение объектов в пространстве, и они врезались в пустоту, в землю, в тела мёртвых гвардейцев. Отец рычал от напряжения — я никогда не слышал, чтобы он рычал. Его лицо побагровело, вены вздулись на висках, но этого было недостаточно.
— Слабо, — Гордей хлопнул в ладоши.
Энергетический всплеск — и всех нас отбросило.
Мать поднялась первой. Она держала меч обеими руками, как тогда, рядом с отцом, и её глаза горели. Я видел, как она сделала шаг вперёд. Один шаг. Навстречу Гордею. Она действительно собиралась атаковать. Я хотел крикнуть ей: «Нет! Стой!» — но голос застрял в горле.
Даниил появился за её спиной. Без звука. Без перехода. Просто возник — и лезвие его меча вышло из её груди.
Крик.
Мой крик. Я не узнал своего голоса — он был звериным, надрывным, он вырвался раньше, чем я понял, что кричу. Мать не закричала. Она издала тихий, почти удивлённый выдох — такой бывает, когда падаешь с лестницы и ещё не понял, что ушибся. Её пальцы разжались, меч упал на камни. Она опустилась на колени — медленно, почти грациозно, словно её тело ещё помнило, как двигаться красиво. Изумрудное платье набухало темнотой, и в свете факелов я видел, как пятно расползается от груди к животу, жадно, неумолимо. Она повернула голову — совсем чуть-чуть, — и её глаза нашли меня. Я стоял в десяти шагах, не в силах двинуться. Её губы шевельнулись. Я не услышал — но прочитал. «Беги».
— Ирина! — голос отца.
Она упала лицом вперёд. Её волосы — те самые светлые волосы, которые она никогда не позволяла трогать, — рассыпались по камням.
Все тени, что были рядом, превратились в сотни шипов и полетели в Даниила. Я не думал. Не целился. Тело сделало всё само — я просто вложил в удар всю ярость, всю боль, всё, что было внутри. Пространство вокруг меня схлопнулось — и кулак Гордея влетел в грудь.
Я не видел, как летел. Только слышал хруст собственных рёбер и звон в ушах — высокий, пронзительный. А потом мир ударил меня спиной. Я рухнул в груду тел и обломков — всего того, что ещё утром звал домом. Жгучая боль разлилась по телу, заполнила каждую кость, каждый сустав. Я не мог вдохнуть — воздух застревал где-то в горле, не доходил до лёгких, и грудная клетка горела, словно в неё залили расплавленный свинец. В глазах темнело. Впервые я чувствовал страх — не тот, что щекочет нервы перед боем. Первобытный. Животный. Страх загнанного зверя, который знает: это конец.
Лёжа, я видел отца. И брата.
Симеон упал на колени рядом с телом матери. Он не кричал, не плакал. Его лицо застыло — не маской, а чем-то хуже. Пустотой. Такой глубокой, что она засасывала свет. Он гладил мать по волосам — медленно, нежно, как она никогда не позволяла. Сейчас она не могла ему запретить. Его губы двигались беззвучно, как у молящегося. Я не слышал слов. Может, он шептал молитву. Может, просто звал её. Может, он ещё не понял, что она не ответит. Пальцы брата — те самые, что ещё утром сжимали рукоять меча с детской неуклюжестью, — касались её затылка, её плеча, её спины. Он всё гладил и гладил, и движение это было таким тихим, таким домашним, что я зажмурился. Я не мог на это смотреть. И не мог отвести взгляд.
— Я убью тебя!
Крик отца разорвал тишину. Он бросился вперёд, и обломки взмыли в воздух — град камней, досок, кусков стены. Всё, что осталось от нашего дома. Даниил закольцевал их во времени — они двигались по одному и тому же маршруту, не долетая до цели. Раз за разом. Как заезженная пластинка.
Из последних сил я потянулся тенью к брату. Нужно создать щит. Хоть что-то. Хоть какой-то барьер. Тень ползла по земле — медленно, слишком медленно, я подгонял её мыслью, я кричал на неё без голоса: быстрее, быстрее, ну же, ну пожалуйста!
Один миг.
Тело брата содрогнулось. Его рука упала отдельно.
Я не успел.
Симеон не закричал. Он просто посмотрел на то место, где только что была его кисть, — с недоумением, почти с любопытством. Как ребёнок, который впервые увидел что-то непонятное и ещё не решил, больно ли это. Кровь хлынула толчками — ярко-алая в свете факелов. Он поднял глаза на меня. Его губы растянулись — он попытался улыбнуться. Мой младший брат, который улыбался даже когда проигрывал. Особенно когда проигрывал. Сейчас он проиграл всё. Но всё равно попытался. Для меня. Чтобы мне было не так страшно. Улыбка вышла кривой, слабой, и тут же погасла. Он упал на тело матери — на её спину, на её волосы, на то самое тёмное пятно, что расползалось по изумрудному платью. Я смотрел, как его кровь смешивается с её кровью, и не мог пошевелиться.
Даниил появился передо мной.
— Воронёнок остался без гнезда. — Изумрудное лезвие его клинка смотрело мне в грудь. Я слышал, как пальцы его левой руки перебирают воздух — всё тот же нервный жест, пианист перед игрой.
Я хотел ответить. Хотел сказать: «Убей». Хотел, чтобы это прозвучало гордо, как вызов, как последнее слово мужчины. Но голос дрогнул на первом слоге. И он это услышал.
Он отвёл лезвие. Его зелёные глаза — я только сейчас заметил, что они зелёные, цвета молодой листвы, — буравили меня, изучали, словно редкий экспонат. В них не было ни злобы, ни насмешки. Только холодный исследовательский интерес.