Страница 24 из 68
Глава 9
11 мая, глубокая ночь
Мы бежали по ночной мостовой — куда-то в темень, смеясь во весь голос. Филипп выскочил со двора в одних носках, и мне пришлось напомнить, что в приличном обществе так не ходят. Он натянул штаны на бегу, я накинул рубаху, и мы понеслись дальше. Не от опасности — от избытка жизни. Как дети, убегающие от невидимых монстров.
На пьяном лице Филиппа я замечал радость. В его глазах блестел свет. Моё сердце колотилось, и я чувствовал: я живу в этом моменте. Плевать на прошлое. Я убегал от него в будущее — туда, где справедливость восторжествует, где враги будут повержены, а семья отомщена.
Начался тёплый майский дождь. Капли били в лицо, заряжая природной энергией. Я засмотрелся на воду, стекающую по крышам, — и тут Филипп на полной скорости влетел в огромную лужу. Его занесло. Он рухнул задом в воду, а затем лёг на спину, раскинув руки, и уставился в небо. Здоровый мужик, прошедший взлёты и трагедии, лежал в луже, как ребёнок. Ни капли разочарования на лице.
Я стоял над ним и смеялся в небо.
— И так будет всегда? — тихо произнёс он из лужи. — Жизнь теперь будет нам улыбаться? Она подобрела? Полюбила нас?
Я протянул ему руку.
— Дальше — только больше. Мы станем героями. О нас сложат песни. Тебя назовут Филипп Огненный Арбалет. Или Филипп Погорелый.
Он принял руку и встал. Вода стекала с него ручьями.
— Я впервые за долгое время чувствую себя живым. — Он сжал кулак. — Я наконец взял судьбу в руки. Пока только ухватился. Но скоро сожму так, что она не посмеет убежать.
— Да о чём ты? На нашей стороне боги. Мы избранные, мать твою.
И в этот миг позади меня ударила молния — от туч до земли, с оглушительным треском. Я подпрыгнул от первобытного страха. Филипп обхватил меня за плечо:
— Не робей, брат. Я рядом. Всегда буду помогать. А теперь пошли. Нас ждут подвиги.
Он побрёл вперёд, пошатываясь. Я за ним.
Мы шли минут десять, не больше. Всю дорогу смеялись и пытались сочинить песню о двух друзьях, бросивших вызов миру. Филипп фальшивил, забывал рифму, просто орал дурным голосом всё, что приходило в голову. Я брал знакомые мелодии и заменял слова на «Исаак» и «Филипп».
— Они — что сталь, кованная в жерле вулкана! — завывал Филипп. — Всесильные, всемогучие, как царские богатыри! Нет в них ни страха, ни злобы! Истинные герои земли Руммедской!
— Филипп и Исаак, два брата-забияки, — вторил я, отплясывая в такт, — силы в них много, ума маловато!
Мы свернули за угол. И я осёкся.
Перед нами вырос особняк. Чёрный камень. Сотни окон. В каждом горел свет. Филипп остановился. Улыбка сползла с его лица медленно, как вода с намокшей одежды. Он выпрямился, разгладил мокрые волосы, одёрнул пальто. Маска вернулась.
— Пришли, — сказал он почти трезвым голосом.
Я отряхнул пальто и зашагал следом. Особняк возвышался над нами — три этажа вверх, десятки комнат вширь. Он забрал себе столько земли, что соседей не было видно вовсе. Дом стоял на холме и смотрел на город, как король на подданных. Высокий забор из тёмного железа, украшенный абстрактными узорами, опоясывал владения. Ворота — не калитка, а две каменные плиты, каждая весом в сотни килограммов.
Филипп откашлялся. Выпрямился. Постучал три раза, с равными паузами.
Форточка открылась. Два огромных карих глаза уставились на нас.
— Кто такие?
— Охотники. — Филипп старательно скрывал опьянение. — Охотники за головами.
— Ха. Ещё одни. Мелкие в этот раз.
Филипп удивлённо посмотрел на меня. Ворота заскрипели, открываясь. Каждую створку толкал один из двух братьев-близнецов — оба такого роста, что Филипп на их фоне казался подростком. Деловые костюмы трещали на перекачанных мышцах. Бледная кожа, пепельные волосы. Тот, что слева, махнул рукой — заходите.
Двор был украшен богато, почти вызывающе. Посередине — фонтан с голым атлетом, с чьих мускулов стекала вода. От него расходились плиточные дорожки в сад, к фазендам, к небольшому зверинцу, откуда доносился рокот диких животных. Мы шагали к дому, стараясь не глазеть на излишества. Персонал сновал туда-сюда: садовники, собачник, конюхи.
У массивных дверей из тёмного дуба нас остановили.
— Промокшими нельзя.
Нам выдали сухую одежду. Мы переодевались прямо на крыльце. Пара служанок кокетливо поглядывали в нашу сторону — не знаю, что их привлекло: моё худощавое тело без намёка на мышцы или перекачанное, покрытое шрамами тело Филиппа.
Мы вошли. Филипп — в чёрной робе. Я — в зелёной форме садовода, которая была мне велика.
Первый этаж поражал простором. Белоснежные стены, узоры, картины, фрески, цветы, скульптуры. Под ногами — тёплый красный ковёр, щекочущий босые ступни. Дворецкий — древний старик с безупречной осанкой и седыми бакенбардами на безволосом черепе — смерил нас взглядом и объявил:
— Добро пожаловать в резиденцию барона Корвилого. Хозяева ожидают в обеденном зале. Прошу за мной.
Он развернулся и зашагал поставленной походкой. Мы — куда менее грациозно.
Столовая оказалась просторной. За длинным столом сидело семейство. Двое мальчишек-сорванцов корчили рожицы. Рядом с ними — прелестная барышня примерно моего возраста. Она аккуратно посмотрела в нашу сторону. С другого конца — грациозная леди с воздушными волосами и родинкой над правой губой. Её глубокие глаза скользнули по нашим одеяниям, а губы приветливо улыбнулись. В центре восседал мужчина в бархате, с густыми вьющимися усами, с трубкой в зубах и газетой в руках.
— А вот и они! — Он отложил газету. — Те, кого я ждал больше всего!
— Ждали? — удивился я.
— Моя дочь обладает даром предвидения. Мы всегда знаем, когда придут гости. Честно скажу, хотел послать людей за вами в ту дрянную гостиницу, где вы ночевали. Но дочка говорит: нельзя вмешиваться в судьбу. А кто я такой, чтобы спорить с провидицей?
Дурное предчувствие кольнуло меня. Филипп, ни слова не говоря, уселся напротив барона и спросил:
— И что же вы увидели в своих предсказаниях?
— Что вы недавно подружились. Что в Старом Воронграде победили местного маньяка. И что теперь отправились к нам, чтобы убить оборотня.
Меня окутала пелена страха. Она знает слишком много. Но молчит о главном. Неужели не видела наших разговоров о богах? Или видела — и не рассказала родителям? Я ухватился за спинку стула Филиппа, стараясь не подать виду. Филипп же не выказал никакого удивления. Он уже приступил к трапезе.
Я смотрел на него с тихим ужасом. Он ел — нет, не ел, а поглощал всё, до чего дотягивались руки. Куриные ножки, сыр, хлеб, виноград. Жир капал на скатерть. Никаких приборов. Глаза блестели — не яростью, не азартом, а чем-то новым. Чем-то, чего я не видел раньше. Он был всё ещё пьян. И это была не маска.
Я молился про себя, чтобы он вырубился лицом в тарелку. И, чтобы не выделяться, взял куриную ножку и впился в неё зубами.
— Моя дочурка сказала, что именно вы принесёте мне шкуру зверя, — продолжил барон.
— А про других она так же говорила? — не отвлекаясь от еды, спросил Филипп.
— Ей всего четырнадцать. Видения приходят сами. В прошлые разы она видела лишь то, что охотники придут. Но в этот раз — дальше, — добавила баронесса.