Страница 19 из 68
Глава 7
10 мая, вечер
Город встретил нас тишиной.
Не той враждебной тишиной, что наступает перед дракой. Другой. Спокойной. Уверенной. Тишиной места, которому нечего бояться. Дома из чёрного камня вздымались по обе стороны улицы — каждый не ниже двух этажей, каждый украшен витиеватой резьбой, каждый с горящими окнами. Брусчатка под ногами была серой и ровной — ни одной выбоины. Фонарные столбы, кованые, с масляными лампами, готовились зажечься с минуты на минуту.
Мы шли молча. Филипп — на два шага впереди, я — позади. Он ни разу не обернулся. Я не спрашивал. Просто смотрел по сторонам.
Богатый Воронград — так называли это место. Неофициально, но метко. Здесь жили те, у кого водились деньги, но не было собственной вотчины: артисты, предприниматели, младшие родственники графов и герцогов. Даже мой дядя Максим когда-то обитал здесь — пока не пропал. Что, разумеется, никак не связано с этим чудным местом, где вся интеллигенция Врановера ведёт тихую жизнь вдали от простого народа.
Впрочем, простой народ здесь тоже был. Мастера, кузнецы, ювелиры, ремесленники. Но не обычные — лучшие. В городе говорили: «Ты должен быть лучшим в своей работе, чтобы позволить себе здесь жить». Поэтому улицы были малолюдны. В кого ни плюнь — талант или знатный род. Зато сюда стекались покупатели со всего княжества. И зеваки. И паломники, желавшие посетить Чёрный театр — самый большой в княжестве. Я мечтал попасть туда в детстве. Теперь не мог себе этого позволить.
В город мы попали не без труда. Местная стража — не чета воронградской — допрашивала тщательно: кто, откуда, зачем. Я врал гладко и убедительно. Филипп просто молчал, и это работало лучше всяких слов. Когда стражники наконец поверили, что мы просто два друга за качественным товаром, они предложили проводить нас. Фил буркнул и пошёл вперёд. Я извинился и побежал следом.
Люди, встречавшиеся нам, были одеты в деловое: мужчины — в пальто и цилиндрах, дамы — в платьях с кожаными сумочками. Многие вели собак причудливых пород — пятнистых, крохотных, похожих на ожившие игрушки. Они улыбались нам. Я отвечал тем же. Филипп — нет.
Мы миновали лавки с нарядами, вазами, цветами. Глаз цеплялся за витрины, уши ловили зазывающие голоса торговцев. Я чувствовал себя почти как дома — в том доме, которого больше нет.
Площадь открылась внезапно. Фонтан с чёрным вороном посередине — вода стекала по каменным перьям, тихо журча. Ратуша — чёрный камень, шпиль, пронзающий небо. Дворцы магистратов — монументальные, с колоннами и скульптурами на входе. Туда нам лучше не соваться.
Филипп ускорил шаг, обходя площадь. Я не отставал.
— Может, хоть слово скажешь? — не выдержал я. — Где мы будем искать этого оборотня?
— За чертой города есть ферма. Там выращивают скот. Сначала нужно встретиться с владельцем.
— Ну хоть какая-то информация. Ты б раньше сказал. А то идёшь так, будто я твой слуга, которому много знать не положено.
— Ты не спрашивал. — Он даже не обернулся.
— Похоже, одиночество плохо на тебе сказалось. — Я схватил его за плечо, останавливая. — Мы партнёры. Что знаешь ты, то знаю я.
— Тогда почему твой отец предал царя?
Его слова ударили как пощёчина. За всё время мы ни разу не касались этой темы. Я замер. Он стоял и смотрел на меня — впервые за долгое время прямо в глаза.
— А это тут при чём?
— А при том, что мы партнёры и должны всё друг другу рассказывать. Сам сказал. А я даже не знаю, из-за чего ты докатился до жизни такой. Только то, что слышал от глашатаев.
— Я знаю ровно то же, что и ты. — Голос мой стал тише. — Отец не успел ничего рассказать. Сразу напала Инквизиция. Всё, что у меня есть, — вера. Он не предавал. Ты знаешь, как его заботила честь.
Филипп молчал. Долго. Затем выдохнул — тяжело, словно сбрасывая груз.
— Ладно. Я уже говорил: ты и отец — разные люди. И даже если он изменник, это не изменит моего мнения о тебе.
— Что это? — Я прищурился. — Тёплые слова в мой адрес?
— Ты кретин. — Он отвёл взгляд. — Но благодаря тебе в моей жизни появилась цель. За это я всегда буду благодарен.
— И я тебя люблю.
— Кретин. — Он развернулся и зашагал прочь, громко стуча сапогами. Я улыбался, глядя ему в спину.
— Не желаете фокус, сударь?
Голос раздался откуда-то снизу. Я опустил глаза. Передо мной стоял юноша примерно моего возраста — худой до невозможности. Яркие голубые глаза, непропорционально большие на измождённом лице. Впалые щёки, пухлые губы, тонкие брови. Короткие чёрные волосы — как у меня. Кожа бледная, с желтоватым оттенком. Одет в красный кафтан с жёлтыми вставками, который висел на нём как на пугале. Штаны держались на честном слове. Пальцы — тонкие, дрожащие — коснулись моего рукава. Через кожу просвечивали костяшки.
Он отличался от всех, кого мы встретили в этом городе. Здесь не голодали — у местных были щёки, бёдра, кое у кого даже пузико. А этот парень был прозрачным. И одежда — яркая, броская, скоморошья — выделялась на фоне чёрного камня и строгих пальто, как небрежный мазок краски на траурном полотне. Скоморохи были привычны для простой публики, а здесь, в городе трагического театра и серьёзных лиц, он был чужим.
Я полез в карман. Достал монету.
— Это всё, что я могу дать. Надеюсь, поможет.
Я уже развернулся, чтобы догнать Филиппа, но парень снова ухватил меня за рукав. В его худом теле обнаружилась неожиданная сила — он развернул меня к себе лицом.
— Извольте, сударь. Я не попрошайка. Я артист. Не могу принять деньги за просто так.
Он отступил на шаг. Поклонился. Из рукава вылетел шар — взмыл в воздух, был пойман второй рукой. В ней уже оказалось два шара. Он подбросил их — и поймал четыре. Разноцветные. Ловкость была отточена до автоматизма, но я смотрел рассеянно. Меня сложно удивить фокусами, когда сам исчезаешь в тенях.
— Прости, отстал.
Филипп возник рядом. Его лицо пылало.
— Пошли. — Он схватил меня за руку, притягивая. — А ты пшёл вон, отброс. — Свободной рукой он замахнулся на парня, едва не задев его по лицу.
— Простите, судари! Не сообщайте страже, я сейчас же удалюсь! — Парень уже бежал прочь, растворяясь в тенях.
— Зачем ты так? — Я вырвал руку. — Ты видел, насколько он тощ?
— Нашёл кому помогать. Он бы тебя отвлёк и обобрал. Это их племя — лжецы и обманщики. Любят людям голову морочить, пока сами наживаются. — Филипп говорил громко, на всю улицу.
— Откуда в тебе столько злобы? Судишь человека, даже не узнав его.
— Откуда? — Он остановился и резко развернулся. — А ты попробуй пожить четыре года среди воров, лжецов, убийц и прочего отребья. Я видел тьму. Я вижу тварей за версту. Я не сидел в замке, где мне целовали задницу.
Вот теперь он перешёл черту.
— Да ты сам стал такой же тварью, — процедил я. — Гавкаешь на всех подряд. А появись кто-то выше статусом — полезешь целовать ему...
— Ну же. Убей его.
Голос Ворума прозвучал у самого уха. Вкрадчивый. Голодный. Я замер. Бог стоял за моим плечом — я чувствовал его холод, его дыхание, его предвкушение.
— Он оскорбил тебя. Он угрожает тебе. Он не верит тебе. Убей его. Это будет забавно.