Страница 17 из 68
Гла
10 мая, ближе к вечеру
Я не буду скучать по этому городу.
С этими словами я перешагнул через спящего в грязи алкаша — того самого, что когда-то заблевал мне ноги, — и направился к воротам. Воронград провожал меня привычной вонью, криками из «Маленькой Пони» и чавканьем грязи под ногами. Я не обернулся.
План был простой. Я беру извозчика до Нового Воронграда. Филипп выбирается из города своим путём — у него, как выяснилось, есть доступ к катакомбам, ведущим за стены, — и присоединяется ко мне снаружи. Ему светить своей мордашкой нельзя: его лицо до сих пор красуется на листовках о розыске. Я же могу спокойно расхаживать — никто и помыслить не может, что мёртвый княжич ожил. Главное — не встретить знакомых. А точно. Они же все мертвы.
Я шёл по людной улице. Возле одной из лачуг, привалившись к стене, стояла телега. Или то, что когда-то было телегой: доски прогнили, днище украшали пробоины, сено провоняло чем-то кислым. В телеге лежал мужичок. Он был маленький — едва достал бы мне до подбородка, — но шириной во всю повозку. Старость уже коснулась его, но не победила: круглое лицо, хитрые глаза, шапка-ушанка, надвинутая на самые брови. В такую-то жару. И шуба. Он лежал, закрыв глаза ушанкой, и посапывал.
Я забрался в телегу и затряс его что было мочи.
— А?! Что?! Пожар?! — Он подскочил как угорелый и закрутил головой. Ушанка сбилась набок, открыв лысую макушку. — Ты кто?!
— Пассажир.
Он долго и пристально смотрел на меня. Прищурился. Подался вперёд, всматриваясь в глаза.
— Ты прокажённый?
— Нет, — ответил я с максимальным недоумением.
— Тогда двести бронзы, если за город. По городу — пятьдесят. За груз — ещё пятьдесят с человека. — Он потёр ладошки, и его глаза блеснули. Так блестят глаза у человека, который только что увидел первого клиента за много дней.
Я оглядел телегу. Прежний Исаак обошёл бы такую тачку стороной. Нынешний Исаак вздохнул и полез за кошельком.
— Договор.
Я высыпал монеты в его пухлые ладошки. Он заохал, заахал, и в моей голове тут же промелькнула мысль: не надурили ли меня? Но было поздно — навряд ли старичок принимает жалобы.
— До ворот довезёшь. За воротами попутчика подберём. И до Нового Воронграда. Всё понял?
— Да, конечно, сударь, всё запомнил-записал. А попутчик — эт хорошо. Веселее будет. Дорога-то дальняя.
— Тогда поехали.
Я расположился на сене. Старичок свистнул, ударил поводьями по старой лошадке — и телега тронулась. Медленно. Очень медленно.
— И сколько мы ехать будем?
— О, эт не от меня зависит. Эт как Бурушка поедет. Коль здоровье позволит — к вечеру приедем. Коль устанет — привал придётся делать.
Он затянул мелодию. Хриплый голос выводил что-то нечленораздельное — не песня, а жужжание растревоженного шмеля. Я закрыл глаза и приготовился терпеть.
У ворот нас встретила стража. Четыре человека. Один смотрел левым глазом на меня, правым — куда-то в небо. У второго был только один глаз, и тот косил в сторону собрата. Братья, не иначе. Они сверяли нас взглядами целую минуту — каждый по очереди, — и я уже приготовился к допросу.
— Счастливой дороги, — сказал одноглазый.
Даже не спросили, кто мы и куда. Попасть в этот город — испытание. Выйти — проще некуда.
Дед ударил по кляче, и мы с ветерком покатились за ворота, огибая толпу паломников.
— Ну и где твой попутчик? — спросил извозчик, когда мы отъехали на достаточное расстояние.
Я огляделся. Никого. Филипп обычно был пунктуален — но, видимо, не в этот раз.
— Постой. Подождём.
— Ну, барин, вы ж понимаете, что за ожидание доплата полагается. — Его глазки снова блеснули.
Ах ты ж старая скряга. По-хорошему это ты должен доплачивать людям, что согласны терпеть твоё общество. Я оставил эту мысль при себе. Лучше держать мнение при себе о тех, без кого ты не можешь обойтись. Дядя Димитрий научил.
И тут я заметил: в двадцати шагах от стены, прямо из-под земли, поднялся чемодан. За ним второй. Третий. А следом — здоровый рыжий мужик, который, оглянувшись по сторонам, подхватил все три чемодана и побежал к нам.
— Твой голубчик? — ехидно спросил извозчик.
— Мой.
Мы замахали руками — я и извозчик, — и Филипп, добежав до телеги, сгрузил чемоданы. Телега просела.
— Куда столько? — Я уставился на поклажу. — Мы за каждый груз отдельно платим.
— Да, каждый чемоданчик — это отдельный груз, — поддакнул извозчик. — Семьдесят бронзы за штуку.
— В смысле семьдесят? Пятьдесят же было.
— Так это ж по городу. А из города в город цена дороже. Сами понимаете — лошадка-то не железная.
— Ах ты маленький... — Я дёрнулся вперёд.
— Мы заплатим, — приказным тоном произнёс Филипп. Он смотрел на меня, и взгляд его не предполагал возражений.
Он уселся в телегу, вытянув длинные ноги во всю длину. Места не осталось совсем. Я поджал колени к подбородку.
— Спасибо, сударь, что защитили меня от нападок своего сына, — пропел извозчик, берясь за поводья. — Мы, люд простой, такое запоминаем.
— Я не его отец, — отрезал Филипп. — Я всего на пару лет старше.
Я посмотрел на него: пожелтевшие зубы, морщины на лбу, синяки под глазами, седина, пробивающаяся на висках. Он выглядел лет на сорок. Я — на семнадцать. Извозчик перевёл взгляд с него на меня, хмыкнул и пожал плечами.
— Не гунди, папаша, — сказал я с максимальной иронией.
Извозчик улыбнулся. Филипп метнул в него суровый взгляд, и улыбка исчезла. Я же, привыкший к его взглядам, откинулся на борт и уставился в небо.
Мы ехали в тишине. Даже старик не заводил свою песню — словно боялся обеспокоить Филиппа. А тот, несмотря на кочки и тряску, умудрился заснуть и похрапывал полдороги.
Лес проплывал мимо. Тот самый лес, где мы охотились на Висельника. С виду — умиротворённый, тихий, залитый вечерним солнцем. Я смотрел на него и чувствовал странное тепло. Не то чтобы я любил, когда меня подвешивают за ноги и выворачивают суставы. Но само понимание — ты одолел тварь, которая могла тебя убить, — грело так, как не греет ни одна бутылка дорогого вина.
Зря я подумал про вино. В животе заурчало. Из еды у нас был его величество чёрствый хлеб. Из напитков — две баклажки воды из колодца, которая попахивала тиной. Я умолял Филиппа купить на мой гонорар что-нибудь вкусное: сыра, колбасы, бутылку пива. Но его величество аскет Филипп Яник запретил тратить заработанные кровью деньги на «излишества». В дороге можно и хлебом перекусить. А по прибытии — отобедать в приличной харчевне.
Телегу тряхнуло так, что я прикусил язык. Филипп проснулся.
— Приехали? — сонно промямлил он.
— Без понятия. Эй, извозчик, долго ещё?
— Дак близко уже. Такие ямы только к Новому Воронграду и идут.
— А почему?
— Так это ж богом забытое место. — Извозчик понизил голос, будто сообщал государственную тайну. — Мы хоть в Старом и тесно живём, зато людно. А там люда-то почти нет. Жить дорого, работы нет. Одни богатые бездельники. Вы уж извините, если сами из таких — я ж правду говорю, а за правду не наказывают.