Страница 15 из 68
Шорох.
Мои кулаки вспыхнули раньше, чем я успел подумать. Пламя — алое, жаркое — заплясало на костяшках. Огонь не боится верёвок.
Верёвка обхватила шею.
Толстая. Грубая. Волокна впились в кожу, как сотня крохотных игл. Она захлестнулась мгновенно, как змея, и рванула назад. Я рухнул на спину, захрипел — воздух перекрыло. А затем меня потащило. С немыслимой скоростью — по земле, по корням, по камням. Моё тело пробивало кусты, врезалось в стволы. Первый удар — плечо. Второй — бедро. Третий — грудная клетка, и я услышал, как треснуло ребро. Каждый удар выбивал сознание — не полностью, а кусками. Я переставал понимать, где верх, где низ, жив я или уже нет. Осталась только боль и скорость.
В какой-то момент я вспыхнул. Не решил — тело решило за меня. Пламя пошло от шеи вниз, охватило плечи, грудь, руки — и верёвка осыпалась пеплом. Я покатился кубарем, оставляя за собой огненный след, и рухнул в ледяную воду.
Река приняла меня. Холод пронзил до костей — от невыносимого жара к невыносимому холоду за долю секунды. Пар взвился над водой. Я захлёбывался — кровь, вода, боль, всё смешалось в один поток. Течение тащило меня, переворачивало, ударяло о камни.
Когда лёгкие наконец нашли воздух, я выполз на берег. Сжал ладонь — и пламя на деревьях, которое успело разойтись, послушно погасло. Я встал на колени, потом на ноги. Поднял глаза.
Он стоял на ветке надо мной. Страшное подобие человека. Лицо не выражало ничего — ни злобы, ни азарта. Пустые глазницы смотрели сквозь.
Зря он показался.
Я выбросил руку — струя пламени сорвалась с ладони. Но он уже исчез. Верёвка обвила моё запястье.
— Чёрт!
Хруст. Моя рука изогнулась под неестественным углом — кисть соприкоснулась с локтем. Я услышал этот звук прежде, чем почувствовал боль: влажный треск разрываемых сухожилий. Боль пришла следом — такая, что я не закричал, а зарычал. Звериный, утробный звук вырвался из самой глубины груди. Я поджёг собственную кисть. Верёвка осыпалась пеплом. Но рука уже висела плетью — сломанная, бесполезная. Пальцы не слушались. Кость торчала под кожей острым углом.
Я скорчился, прижимая руку к груди. Слёзы застилали глаза. Я орал — во всю глотку, в небо, в лес, в эту проклятую тварь, — и стая ворон взмыла с верхушек деревьев, заполнив воздух карканьем. Их было много — десятки, сотни, — и их крылья на миг закрыли небо.
Истошный крик вернул меня в сознание.
Я висел в паре метров над землёй. Руки и ноги вывернуты под неестественными углами — верёвки держали каждую конечность, и каждая была натянута до предела. Боль. Невыносимая. Словно суставы вот-вот вылетят из суставных сумок, а кости разорвут мышцы изнутри. Я попытался крикнуть — из горла вышел только хрип.
Крик повторился. Филипп.
Я сосредоточился на тени под собой. Она была там — тёмное пятно на земле, дрожащее от колышущихся ветвей. Я потянулся к ней — из последних сил, из самой глубины, куда ещё не добралась боль. Теневые шипы вырвались из земли — десяток чёрных копий — и одним движением рассекли верёвки.
Я полетел вниз. И прежде чем удариться о землю — нырнул в тень.
Теневой мир принял меня. Боль изменилась — здесь она была другой. Не пронзающей, а далёкой. Вместо острой вспышки — пульсация мышц, глухая и размеренная. Вместо хруста костей — звон, как далёкий колокол. Боль не исчезала, но отступала на шаг, давая мне пространство дышать. За это я готов был простить теням всё — даже их желание не отпускать меня обратно.
Я пошёл. Деревья в теневом мире были серыми, размытыми, полупрозрачными, и сквозь них я видел движение. Тварь перемещалась так же ловко, но не так быстро. А главное — она меня не замечала. Без глаз она ориентировалась на что-то другое — на звук, на запах, на вибрацию воздуха. Но здесь, в теневом мире, я был лишь эхом. Бесплотным. Невидимым.
Я запустил несколько десятков шипов. Она увернулась от каждого — не видя, но чувствуя. Её тело изгибалось под неестественными углами, уходя от каждой атаки в последний миг. Теперь я понял точно: не зрение. Чутьё. Звериное, обострённое до предела.
Висельник приземлился на землю, и в мою сторону полетели верёвки — со всех сторон, как стая змей. Здесь они двигались медленнее, но и я был не так быстр. Я оттолкнулся от земли и вынырнул из тени в реальный мир — прямо там, где только что стоял. Верёвки сплелись в узел, ухватив пустоту. Тварь уже скрылась.
Снова шорох. Я нырнул в тень. Вынырнул с другой стороны. Ударил ладонью о землю — над головой выстроился теневой купол, чёрный, мерцающий. Верёвки оплели его, сдавливая, и я чувствовал, как трещит моя защита, как расходятся теневые волокна под давлением. Нырнул в тень за миг до того, как купол лопнул, разлетевшись чёрными осколками.
Адреналин вымыл остатки боли. Реакция ускорилась. Я начал замечать Висельника — мелькающую тень среди ветвей, смазанный силуэт на фоне серого неба. Каждый раз, когда он попадал в поле зрения, я бил. Шипы — веером. Хлысты — по дуге. Копья — вдогонку. Шары теней — чтобы преградить путь. Весь арсенал, все приёмы, придуманные за годы тренировок в замке. Множественные атаки, которые не давали ему передышки, — я забрасывал его смертью со всех сторон.
Я не знал, попадаю ли. Но он больше не атаковал. Только уворачивался — перепрыгивал с ветки на ветку, используя верёвки как лианы. Раскачивался, перелетал, приземлялся и снова взмывал в воздух. Любой мой удар для него смертелен. И он это знал.
Я почувствовал кураж — горячий, пьянящий, тот самый, что поднимается в груди перед победой. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.
Он прыгнул. Прямо на меня.
Я выбросил все тени, что были под рукой, — чёрная волна пошла ему навстречу, стена копий и лезвий. Но он зацепился верёвкой за мою ногу, дёрнул — и пролетел под моими атаками, подо мной, в слепой зоне, и с двух ног влетел в челюсть.
Меня отбросило в ель. Затылок ударился о ствол — глухой, тяжёлый удар. Небо и земля поменялись местами. Звон в ушах забил всё — мысли, страх, боль. Я перестал понимать, кто я и что я. Осталась только картинка перед глазами: тварь нависает надо мной.
Её чёрные глазницы. Клыки. Рваная щека. Она замахнулась — когти, длинные, жёлтые, зазубренные, каждый с палец длиной. Целилась в горло. Я видела, как напряглись мышцы на её плече, как дёрнулась голова — последний штрих перед ударом.
— Огонь!
Голос. Не мой. Арбалетный болт, объятый пламенем, прошёл сквозь тело Висельника. Навылет. Я видел, как пламя вошло в грудь и вышло из спины — алое, ревущее. Тварь вспыхнула — огонь охватил шерсть, кожу, мясо, побежал по телу, как по сухому хворосту. Болт вонзился в ствол в сантиметрах от моей головы, и я почувствовал жар — обжигающий, близкий, — и запах палёных волос. Своих волос.
Висельник попятился. Не упал. Не закричал. Пламя пожирало его, а он стоял. Затем повернул голову в сторону выстрела.
— Убью.
Голос был жутким. Скрипучим. Нечеловеческим. Словно камни перемалывали внутри его горла. Слово родилось не изо рта — из самой утробы, из глубины, где не было ничего живого.
Филипп стоял в двадцати шагах. Левая рука — сломанная, искривлённая, с торчащей под кожей костью — не висела. Он держал её перед собой, и с ладони срывалось пламя. Маленькое. Дрожащее. Он не целился в Висельника. Он смотрел на меня.