Страница 14 из 68
Глава 5
3 мая, раннее утро
Я ожидал ужаса.
Мертвенно-серого неба, чёрных деревьев, ворон на ветках, кровавых следов на снегу. Я ожидал, что лес встретит нас как враг.
Вместо этого — тишина. Мягкая, обволакивающая.
Лес простирался до самого горизонта — море хвои всех оттенков зелёного, от серебристого до почти чёрного. Утренний холодок покалывал кожу, но не пробирал до костей. Птицы пересвистывались где-то высоко, и их трели звучали скорее любопытно, чем тревожно: новые гости, поглядите-ка. Я стоял, привалившись спиной к сосне, и вдыхал чистый воздух — первый чистый воздух за много дней. Воронград остался где-то позади, со всей своей грязью, вонью и отчаянием.
А внизу, на земле, Филипп не находил себе места.
Он метался от дерева к дереву, пригибался, всматривался в следы, проверял гнёзда и норы. Арбалет в его правой руке был взведён и заряжен. Левая висела плетью — после вчерашнего боя она до сих пор не восстановилась, и он держал её неестественно, прижимая к боку. Я не понимал, зачем ему арбалет, если у него есть огненная магия. Но Филипп чувствовал себя увереннее со сталью в руках. А кто я такой, чтобы спорить.
— Что ты там встал? — Его голос вернул меня с небес на землю.
— Если бы здесь кто-то был, я бы уловил его тень.
— Не собираюсь я доверять твоим теням. Предпочитаю свои глаза. — Он указал на них двумя пальцами и снова отвернулся.
Скептик из Фила выходил отличный. А вот следопыт — никакой. За несколько часов он не нашёл ни намёка на Висельника. Проверял каждое дупло, каждый муравейник, каждую звериную нору. Я спросил, что он ищет.
— Кровь, — бросил он, не оборачиваясь.
Зачем ему кровь — я спрашивать не стал. Он и так на взводе. А с каждым новым вопросом его глаза вспыхивали всё более грозно. Чего глядишь — поджарит на ровном месте.
Что касается меня — мой вчерашний пыл испарился примерно тогда, когда мы вошли в лес. Я ждал кошмара. А получил уютный уголок, где нет и намёка на насилие. Даже звери бегали друг за дружкой играючи, а хищники посапывали в норах. Ни тумана. Ни ворон. Ни кровавых следов.
Я так отчаялся, что просто расстелил пальто — Филиппа пальто, одолженное, висевшее на мне как на пугале, — под старой елью. Достал из кармана ломоть хлеба, стащенный со стола перед выходом. Откусил. Хлеб был чёрствым, но вкусным. Я жевал и любовался живописным видом: солнечные лучи пробивались сквозь кроны, и земля была устлана мягким ковром из хвои.
— Совсем сдурел. — Филипп навис надо мной, заслонив солнце. — Хочешь, чтобы Висельник тебя сдёрнул, пока ты жрёшь? А ну дай.
Он выхватил последний кусок у меня из рук и, к моему удивлению, умял его сам — даже не разжёвывая. Отряхнул руки и рывком поднял меня за локоть.
— Ты совершенно безответственный кретин. Как ты собираешься стать князем, если даже просто не можешь вести себя осторожно?
Я долго терпел. Но больше не мог.
— А как я им стану, если ты тратишь время на тупиковое дело? — Я вырвал локоть. — Вот он, твой полёт: ходить, камешки разглядывать в поисках страшилки. Мне нужен был храбрый воин, а не...
Ладонь Филиппа зажала мне рот.
— Тихо. — Его голос стал шёпотом. — Ветка дёрнулась.
Я закатил глаза. Ветка. В лесу. Дёрнулась. Это было самое тупое, что я слышал за сегодня. Я убрал его руку и повернулся в сторону города.
И тут меня охватила дрожь.
Краем глаза — самым краем, на границе поля зрения — я заметил её. На высокой ветке, метрах в двадцати над землёй. Фигура. Человеческая — или почти человеческая. Она застыла, не двигаясь, как восковая кукла. Но смотрела. Прямо на нас.
Я повернул голову. Ничего. Только ветка покачивается. И звук — тихий, едва различимый. Не скрип дерева. Не шорох листвы. Что-то другое. Влажное, чавкающее. Будто кто-то дышал открытой раной.
— Ты видел? — успел прошептать я.
Верёвка обхватила лодыжку. Я даже не заметил, откуда она взялась, — просто мир перевернулся, и земля ушла из-под ног. Крик вырвался из горла — тонкий, жалкий, совсем не княжеский. Меня подбросило в воздух, перевернуло, и я повис вниз головой.
Кровь прилила к лицу. Глаза налились тяжестью, веки запульсировали. В ушах зашумело — глухой, нарастающий гул. Верёвка впивалась в щиколотку, передавливая кожу до кости, и я чувствовал, как немеет ступня — сперва пальцы, потом пятка, потом холод пополз выше. Я раскачивался, как маятник, — туда-сюда, туда-сюда, — и мир перед глазами превратился в смазанное зелёное пятно.
Когда качание остановилось, я увидел его.
Он стоял на ветке прямо передо мной. Голый. Сгорбленный. От него пахло — не гнилью, не смертью, а чем-то диким, звериным, как от мокрой шерсти и сырой земли. И ещё — сладковатым. Приторным. Так пахнет свежее мясо, если оставить его на солнце.
Лицо — если это можно было назвать лицом — было изуродовано до неузнаваемости. Острые клыки торчали из разорванных губ во все стороны, и с них тянулась густая слюна — медленно, нитями. Полщеки не было — только рваная рана, обнажающая зубы до самой челюстной кости. Мышцы дёргались при каждом вдохе. Нос отсутствовал вовсе — вместо него влажное красное месиво с двумя дырами, которые раздувались и сжимались, раздувались и сжимались. Глаз не было. Только чернота. Два провала, которые смотрели — не видя, но чуя. Чуяли меня.
Его тело покрывала густая тёмная шерсть, свалявшаяся в колтуны, пропитанная засохшей кровью. Из множества ран — старых и свежих — сочилась чёрная жижа, густая и медленная. Капли срывались с кончиков шерсти и падали вниз, на землю. Я слышал, как они шлёпаются о хвою — тихо, размеренно. Кап. Кап. Кап.
Он не дышал. Или дышал так тихо, что я не слышал. Просто стоял. Смотрел пустыми глазницами.
Я не мог вдохнуть. Не мог пошевелиться. Никогда в жизни — ни в бою с Гордеем, ни в момент смерти, ни в лапах Ворума — я не испытывал такого ужаса. Он был первобытным. Он парализовал. Он был хуже смерти — потому что смерть хотя бы заканчивается.
— Исаак!
Голос Филиппа донёсся эхом. Где-то далеко. Слишком далеко.
Существо медленно — неестественно медленно, дёргано, как сломанная кукла — повернуло голову на звук. Позвонки хрустнули. Я поймал момент. Собственная тень на земле — я дотянулся до неё мыслью, преобразовал в копьё и швырнул в тварь. Отвлекающий манёвр. Пока она дёрнулась в сторону, я создал теневой клинок, подтянулся на верёвке — мышцы живота взвыли, рёбра прострелило болью — и рассёк верёвку у самого основания.
Падение. Быстрое, страшное. Я целился в тень на земле — только бы успеть нырнуть. В метре от земли меня поймали. Верёвки — не одна, десятки — оплели руки и ноги, рванули в разные стороны. Я услышал хруст собственных суставов — влажный, отвратительный, как будто кто-то ломал сырые ветки у меня внутри. Боль взорвалась — белая, ослепляющая. Меня растянули в воздухе, как бабочку на булавках.
Агония. Глаза залило тьмой.
Я искал его целую вечность.
Лес был огромен, и я ничего не понимал в этой хвое. Я обежал пол-леса, дважды возвращался к одним и тем же местам, и нигде — ни следа, ни тени, ни звука. Только птицы. Только этот проклятый покой, который сводил с ума.
Я корил себя. Всей душой корил. Отвлёкся на дурацкую перепалку — и потерял мальца. Подверг опасности подростка, который и так пережил столько дерьма, что многим и не снилось. Привёл его сюда, в самое сердце кошмара, и не уследил. Тупой увалень.