Страница 11 из 68
Глава 4
2 мая, ночь
Из кабака никто не вышел.
Я лежал в грязи, хватая ртом воздух после броска, а в мою сторону двигался рыжий великан. Медленно. Тяжело. Грязь чавкала под его сапогами — влажный, мерзкий звук. Я всё ещё корчился, пытаясь встать, когда кожаный сапог влетел мне под дых.
Дыхание исчезло. Не перехватило — именно исчезло, будто лёгкие вырвали и унесли. Я беззвучно открывал рот, а тело отказывалось подчиняться. Рёбра гудели — каждое биение сердца отдавалось в них тупой болью.
Он схватил меня за шкирку — как котёнка, как тогда Ворум, — и швырнул в ближайшую стену. Спина взорвалась болью. Кирпичи выбили воздух, которого и так не было. Я сполз в грязь.
Никто не вышел. Ни Витя, ни Вова, ни один из тех, кто полчаса назад орал со мной «За царя!» и кружился в хороводе. Только ветер и хриплое дыхание верзилы.
Он бил снова и снова — без злобы, без азарта. Методично. Как забивают скотину. Удар — звон в ушах. Удар — темнота. Удар — я перестал понимать, где верх, а где низ, кто я и зачем здесь.
Сознание поплыло. Краски померкли. Я проваливался — и вдруг почувствовал холод в кончиках пальцев. Знакомый холод. Тени. Они пришли сами — я их не звал. Будто кто-то вложил их в мои руки, заботливо и властно. Подарок. Или приказ.
Тело проснулось раньше мозга.
Я ушёл от бокового — инстинкт, не мысль, — и с разворота врезал плечом ему в живот. Воздух вышел из его лёгких с влажным хрипом. Он покачнулся, но устоял.
Несколько секунд. У меня было несколько секунд.
Я не стал использовать тени. Этот противник их не заслуживал — и я не хотел светиться раньше времени. Вместо этого пробил прямой в челюсть. Быстро. Сухо. Костяшки обожгло болью, но его голова дёрнулась, и он выплюнул зуб — тёмный комок с кровью шлёпнулся в грязь.
Я ударил ещё. И ещё. По наглой харе, не жалея рук. К его чести — он стоял. Принимал удары, покачивался, но не падал. Я чувствовал, как трещат мои костяшки, но не останавливался.
Он поймал ритм. Дождался размаха — и встретил кулак лбом. Кость о кость. Руку вывернуло, и в тот же миг он подхватил меня, оторвал от земли и швырнул вниз. Спина ударилась о булыжник. Позвоночник прострелило такой болью, что я увидел белое.
Он навис надо мной — гора мышц и мокрой от блевотины одежды. Замахнулся. Кулак пошёл вниз, целясь в лицо, — я дёрнул голову, и его рука врезалась в камень. Хруст. Влажный, костяной. Он взвыл.
Я больше не мог сдерживаться.
Поток теней ударил в грудь. Он отлетел на несколько метров и впечатался спиной в ту же стену, в какую до этого впечатывали меня. Кирпичи треснули. Он сполз на землю и поднял глаза — оранжевые, горящие, но теперь в них было что-то новое. Не ярость. Понимание. Он смотрел на меня и видел уже не оборванца.
Я поднялся. Тени клубились вокруг пальцев. В голове билась одна мысль: либо я, либо он. Я выбросил теневой шип — быстрый, смертельный, нацеленный в горло. Доли секунды. Он уклонился — кувырком, как зверь, — и с ладони сорвался поток пламени.
Огонь охватил плащ. Я сорвал его, отшвырнул — и в этот миг кулак прилетел в лицо. Мир перевернулся. Я рухнул на спину, а когда проморгался, увидел арбалет. Заряженный. Направленный в грудь.
Я поднял руки. Медленно. Показал пустые ладони.
— Не ожидал вас здесь увидеть, княжич. — Голос низкий, с хрипотцой.
— Я вас тоже, Филипп Яник.
Огонь. Я понял в тот самый миг, когда пламя сорвалось с его ладони. Последним носителем огненного дара был гвардеец Филипп Яник — а он жив, значит, сила не могла перейти ни к кому другому. Четыре года назад он служил моему отцу. Этого срока недостаточно, чтобы умереть и передать дар.
Филипп Яник. Когда-то — гордость гвардии. Его отец, дед, все братья служили нашему дому поколениями. До той ночи. Яков Яник — его отец — уснул на посту у двери Дианы. Моей младшей сестры. Ей было шесть. Она любила рисовать лошадей — у неё была целая тетрадка с лошадьми, и она всем её показывала. Я видел эту тетрадку на полу возле её кровати, когда всё закончилось. Рисунки были залиты кровью.
Наёмники проникли в замок. Якову перерезали горло — даже не проснулся. Затем — Диана. Затем отец убил их всех. Но было поздно.
По древним законам Руммеда семья отвечает за грехи своих членов. Все Яники мужского пола — под суд и на плаху. Все, кроме Филиппа. Он сбежал. Четыре года его искали — гвардейцы, охотники за головами, инквизиторы. Он пережил всех. И вот теперь стоит передо мной с арбалетом.
Моя семья уничтожила его семью. А теперь то, что осталось от Врановых, валяется у его ног в грязи.
— А я только хотел отметить смерть вашей семьи, — произнёс он. Голос дрогнул — не от слабости, от ярости.
— Ты этого хотел? — я медленно опустил руки. — Врановы пали. Всё, что от них осталось, — жалкий дохляк. — Я почувствовал, как по щекам бегут слёзы, и не стал их вытирать. — Теперь нет ни Врановых, ни Яников. Мы призраки. Оба.
— Ты не должен отвечать за грехи отца. — Он сделал шаг ближе. — Но за свои ответишь. Ты испортил мою одежду.
— Ты готов убить меня за это?
Пауза. Долгая. Арбалет не дрожал в его руке. Оранжевые глаза смотрели сквозь меня — куда-то в прошлое, в ту ночь, когда погибла его семья и моя сестра. Я видел, как желваки ходят под кожей, как пальцы на спусковом крючке то сжимаются, то расслабляются. Затем он опустил оружие. Плюнул мне в лицо. Пошёл обратно в кабак.
Я вытер слюну. Поднялся — колени дрожали, спина ныла, рёбра саднили при каждом вдохе. И тут меня осенило.
Мне нужен такой человек. Могучий. Стойкий. Готовый замарать руки. Он на самом дне — но это место не для него. Всё, чего он хочет, — очистить свою честь. И я тот, кто может ему это дать.
— Филипп! — крикнул я.
Он остановился. Не обернулся.
— Мою семью оклеветали. Врановы всегда были верны короне — ты знаешь это. Я верну им честное имя. Раскрою правду. Но для этого мне нужны люди, готовые драться. Такие, как ты.
Он стоял неподвижно.
— Помоги мне. — Я сделал шаг вперёд. Голос окреп. — И я помогу тебе. Вернуть твоё имя.
Он повернулся. Медленно. Сверкая оранжевыми глазами. Сердце ушло в пятки, но я не двинулся с места. Он подошёл вплотную — я чувствовал запах гари от его ладоней и видел струйку крови из разбитой губы.
Он вынул меч. Направил остриё мне в грудь. Я не шелохнулся. Он поднял клинок над головой — сталь блеснула в свете фонаря. Я смотрел ему в глаза. Что-то мелькнуло в них — не сомнение, но решение. Он разглядывал меня долго, изучающе, словно видел впервые.
И опустился на одно колено.
Меч лёг плашмя на раскрытые ладони.
— Я, Филипп Яник, преклоняю колено пред Исааком Врановым. Моя жизнь и мой меч отныне принадлежат ему. Сей договор закрепляю кровью.
Он провёл лезвием по ладони. Кровь закапала в грязь — тяжёлые капли, чёрные в свете фонарей. Я создал теневое лезвие — тонкое, как бритва, — и рассёк себе ладонь. Мы сжали руки. Кровь смешалась. Его — горячая. Моя — холодная.
За его спиной, опершись о стену кабака, стоял Ворум. Он разглядывал свои тонкие пальцы с преувеличенным интересом, потом поднял белые глаза на меня. Его чёрные губы изогнулись.
— Браво.