Страница 9 из 61
Я хотела задать ей кучу вопросов, но она положила мне ладонь на лоб и скомандовала: – Теперь спи! – И я тут же отключилась.
Солнце било в глаза, я прикрылась от него рукой. Сонно подумалось: «Странно. Я что, шторы забыла вечером задёрнуть? Будильник ещё не звонил, значит, можно поваляться ещё».
Помяв и пнув несколько раз неудобную подушку, я со стоном перевернулась на живот. В голове пронеслось: «А какой сегодня день? Наверное, выходной». Блаженно потянувшись, счастливо улыбаясь, я опустила руку, пытаясь нащупать жесткую шерсть Ергена, всегда спящего у моей кровати. Но не вышло – моего верного пса, что странно, не было рядом.
– Ёжик, ты где? – позвала я. Собственный голос показался слишком хриплым, видимо, со сна, и незнакомым…
Ощущая жуткую усталость и слабость, я, с трудом и не с первого раза, села на кровати, протирая тонкими, трясущимися ладонями заспанные, не желающие открываться глаза… и тону в осознании того, что я не я! А это, по-прежнему, мир Абигайл!
– Чтоб его, – выругалась я сквозь зубы, начав с любопытством осматриваться.
– А, крылатая, очухалась? Вот и ладненько… Щас покормимся и мыться будем… Не торопись, сладенькая, слаба ты ещё, сил-то в тебе что в слепом кутёнке.
И та же бабка, которую я помню по предыдущему пробуждению, принялась аккуратно меня кормить, как малого ребенка – с крохотной деревянной ложечки – даже слюнявчик мне нацепила.
– Ты, это, не больно-то торопись… Нельзя тебе, пока, быстро да много. Вот окрепнешь – тогда, да… а пока – нет, – заботливо приговаривала она, отправляя мне в рот, за раз не больше половины чайной ложечки жиденькой, но сладкой и довольно вкусной каши, наподобие сильно разваренной овсянки.
Наконец, она шумно поскребла ложкой последние крохи со дна миски, посмотрела на меня, потом на ложку и, вздохнув, запихнула ложку с остатками каши себе в рот.
Я проводила её – ложку – с почестями, чуть не всплакнув.
Бабка же, заботливо вытерла мне лицо тряпицей и ушла, относя посуду.
– Ну вот и ладненько… А теперь мыться будем, – довольно потирала руки бабка, и вдруг громко выкрикнула в сторону двери: – Тыдысь, лохань заноси!
Тут, в широкую и низкую дверь ветхого деревенского дома, протиснулся настоящий МОНСТР: жутко страшный и огромный во всех отношениях! Это уродливое в своей угрожающей несуразности нечто, было метра под три ростом, с серой, как свежий цемент, кожей – на первый взгляд, такой же шершавой и грубой. Все открытые участки его тела бугрятся шарами мышц…
Мне, видимо с перепугу, показалось, что одна его икра в два раза шире моей талии!
Одет, причем, этот монстр был вполне прилично: кожаные, обтягивающие ноги как вторая кожа, коричневые штаны, были заправлены в коричневые же высокие сапоги, довольно добротные, но грубые. Его свободная рубаха, из не выбеленного хлопка, была перетянута на бёдрах перевязью с ножнами, но без меча. Весь его облик был угрюмый и опасный.
– Ставь от тут-то, ну… и воду таши ужо, да и попроворней там. Негоже девок ждать заставлять-то… Ну, шевелись, убогий! – продолжала командовать великаном бабка.
– Да, хозяйка, – гортанно пророкотал этот гигант, и безропотно вышел за дверь.
Я сидела ни жива, ни мертва, провожая его широченную спину ошалело затравленным взглядом.
– Да ты Тыдыся-то не боись… Он даром, что огромный, а так-то, и клопа за зря не придавит, – успокаивала меня она, видимо заметив в глазах поистине животный страх, который я даже не пыталась скрыть.
Я так поняла, что сказанная бабкой странная фраза, означает что-то на вроде той, что у нас: «И мухи не обидит». А мне подумалось: «Ага, это он то? Гора мышц и генератор тестостерона! Да этот монстр-монстрявый, ни только клопа, медведя придавит и не заметит». Так что, в утверждение бабки мне верилось с огромным трудом…
За то время, пока я вела борьбу со своими страхами, великан успел натаскать в лохань воды и теперь стоял, сгорбившись – видимо стараясь не проломить головой потолок – понуро опустив голову, ожидая дальнейших распоряжений хозяйки. Я перевела взгляд, на его лицо…
Нет, МОРДУ!
Уши мясистые, большие и острые на концах, в каждом ухе по три серьги. Голова овальная, лысая, крупная, шеи почти что нет. Глаза глубоко и широко посажены, мелкие, цвета совсем не видно. Рот широкий и почти без губ. Из нижней, мощной, сильно выдающейся вперёд челюсти торчат – МОМОЧКИ МОИ – клыки, сантиметров по пятнадцать. Нос широкий и плоский, как у обезьяны. Во-общем, в высшей степени КОЛОРИТНЫЙ кто он там будет. Буквально сногсшибательный красавец…
Я сглотнула вдруг выступившую слюну, в красках представив, как ЭТО будет меня есть, сразу после того, как я опрометчиво помоюсь… а потом испекусь в печке! «Наверное даже косточек не останется!»
– Иди, Тыдысь, дальше-то сами справимся, нече девку мне смущать-то, – проворчала бабка, запросто выпихивая ЕГО за дверь. Как только гигант за ней скрылся, бабка принялась меня бережно раздевать. – Да, крылатая, тоща ты ешо для печи-то. – прыснула она смехом, заметив на моем лице изумление. – Да не тушуйся, крылатая, просто думай впредь тише. Не умеешь, так я научу…
Поддержав меня, помогая забраться в лохань, бабка принялась аккуратно меня намыливать, тщательно промывая мои длинной уже до талии – ДА ЛАДНО – волосы. И только тут я заметила, что ошейника НЕТ! В панике ловя ртом воздух, хватаясь за шею, я попыталась его нащупать. НО ЕГО НЕ-БЫ-ЛО!!!
Заметив моё состояние, бабка, надевая на меня нательную рубаху, успокаивающе приговаривала: – Потом, милка, всё потом… Сейчас те выздоравливать, сил набираться надо. Понадобятся они те, крылатая скоро… А расспросы все потом. Я всё те расскажу, сладенькая, на все вопросы отвечу… Потом! А сейчас – спать.
И она снова коснулась ладонью моего лба, и я послушно вырубилась…
Так дальше всё и пошло: меня будили, кормили, поили, мыли, лечили, кое-что рассказывали и снова усыплял. Так, понемногу, и сложилась у меня картина того, что я, по болезни, пропустила.
Бобку ту Тасмайнорой звали. Я её стала называть бабой Тасей – для простоты, она позволила.
В общем, всё по порядку: Бабка Тася – скорее не ведьма, а наследственная знахарка и повитуха, возвращалась от роженицы, мимо нашей столицы. Не сговариваясь, они с Тыдысем решили в неё не заезжать: «Слишком много боли, страданий и злобы почувствовал тодась Тыдысь-то, мы и поехали в обход», – объяснила мне бабка.
Тыдысь, кстати, демон. Его когда-то вызвала ещё прабабка бабы Таси – сильная, говорят, была ведьма. Заключила она с ним, обманом, контракт на крови, вечный. Так он и остался ей служить, передаваясь по наследству. Демон этот, как я поняла, питается людскими эмоциями, и болью, вот так он меня и учуял.
– То месяцами от него и слова-то не услышишь, а тут… Встрепенулся и толдычет: «Нам туда надо, сильно». Я говорю: «Здурел ты, Тыдысь чоль, куда – туда-то, и так крюк какой загнули… Устала я, да и свечерело ужо – домой хочу!» А он встал, как вкопанный, и знай твердит: «Нам туда надо, сильно». Ну, надоело мне спорить-то, да и бесполезное это дело с ним-то… Ну… Подводит он телегу к краю ямы, ну выгребной сталобыть… А там вониша, мухи жужат… А он прыгает вниз и вытаскивает, на свет божий тело… В тебе тогда никто девку-то не разглядел-бы… Да и на человека ты похожа, прям скажу, не больно-то была: так, грязный мешок с костями. И внутри месево и с наружи не лучше. И за что душа токма держалась-то, до сих пор неясно…
В общем, если б демон мою боль, отчаянье, злость, как и весь остальной адский коктейль из чувств и эмоций не выпил тогда, и не пил бы всё это время, пока бабка Тая врачевала умирающее тело – не выжить бы мне. Просто сил душе бы не хватило, и с душевными страданьями бороться, и тело живым держать, давая время знахарке своё дело делать.