Страница 8 из 61
Когда кожа зашипела, обугливаясь, я не могла кричать, только надрывно и хрипло рычала, проклиная ЕГО, будучи не в состоянии даже открыть рот. В нос ударил смрад из смеси палёной кожи и нечистот. Кажется, меня вырвало…
Краем сознания я уловила, что на балконе сестра упала в обморок, а наместник, с садистским наслаждением и предвкушением в глазах, ждал дальнейших событий. Вокруг меня столпились вояки, подначивая друг друга, не решаясь начать расправу. Я продолжала смотреть в ЕГО глаза и ухмыляться. Тут самый смелый из них сдёрнул с меня остатки одежды, и начался настоящий ад. Я не могла больше удерживать сознание, и оно, сжалившись, покинуло слабое и измученное тело. Последнее, что я увидела – слёзы в глазах моего мучителя и палача.
Это меня разозлило ещё сильнее: «Неужели я настолько никчёмна, что даже ему стало меня жалко? Нет, он не знает, что это такое, скорее всего, снова игра на публику. Гори в аду, наместник! Клянусь, и на том свете я найду способ тебе отомстить!»
– Создатель, умоляю, помоги мне, – взмолилась я. – Ведь он нарушил все твои заповеди. Он – клятвопреступник и предатель, насильник и детоубийца! Он искалечил и уничтожил свою истинную пару и зачатого ею ребёнка. Взываю к тебе, Создатель, даруй мне отмщение и требуй взамен всё, что в моих силах, и даже больше…
2
пробежать их…
Вот и всё! Как только закончились последние кадры пересылаемых мне воспоминаний, боль, нет – БОЛЬ вернулась: «Похоже, просыпаться в агонии становится для моего тела доброй традицией», – подумалось вдруг, и это была последняя здравая мысль моего агонизирующего мозга.
Сознание, медленно, с переменным успехом, продиралось сквозь онемение, стагнацию, полную деградацию личности и отсутствие желания жить к разуму и, теперь уже МОЕМУ, изувеченному и растерзанному телу. Мне чудилось, что я нахожусь в жутком, кошмарном сне, но пробудиться не получалось. Как ни странно, сейчас боли не было…
Боли не было, но было что-то гораздо более страшное, пугающе мерзкое и до жути ненормальное. Такие видения, наверное, преследуют буйных помешанных в моменты особо сильных психозов. Самым важным, но в то же время и самым сложным, оказалось сохранить в этом противостоянии личностей самоё себя, не заразившись от первой тьмой, поглотившей её. Не сразу, но мне это удалось, но эйфория от моей такой желанной и такой сложной победы длилась недолго – всего пару секунд. Потому что следом за самосознанием пришло и ощущение моего – теперь уже – тела, а вместе с этим пришла, накрыв меня с головой, поглотив полностью – его агония, могильный холод и смрад…
Ощущения были НЕВЫНОСИМЫМИ!!!
Именно теперь я поняла, что всё, что я чувствовала до сих пор, было лёгким недомоганием: тело то горело огнём, то покрывалось людом, кости крошились, протыкая острыми сколами плоть, внутренности выворачивало на изнанку.
Словно сквозь толщу воды до меня долетали звуки и голоса, произносящие фразы, разобрать значение которых я не могла, да и не очень-то мне этого сейчас и хотелось. «ДАЙТЕ МНЕ, наконец, УМЕРЕТЬ спокойно», – молила я. Смерть как избавление от мук – это всё, чего я сейчас хотела…
«Дайте мне УМЕРЕТЬ!»
Не дали…
Меня приподняли, встряхнули, и – Спасибо, благодетели!!! – лишив всех эмоций и БОЛИ, погрузили на что-то противно скрипучее и подпрыгивающее… и повезли неизвестно куда…
Стоп… Почему «не известно»? Очень даже известно – в бордель меня повезли, в бордель. Он теперь, благодаря милости наместника, станет мне и родным домом, и рабочим местом. На долгий ГОД!
Видимо, благодаря тому, что меня чем-то забористым всё-таки накачали, этот факт вызвал у меня не страх или омерзение, а приступ безудержного веселья. Меня всю трясло от смеха, который я никак не могла ни остановить, ни понять его причину. Вот было смешно мне от абсурдности происходившего и все тут…
Не знаю, сколько бы продлилась моя истерика, если бы я неожиданно не осознала, что меня бережно, сочувственно и успокаивающе гладят по голове. И это меня, странным, волшебным образом успокоило, став якорем, к которому прикрепилось моё сознание, позволив сохранить почти уже потерянный рассудок и связь с нереальной реальностью, в которой я, по собственной дурости, оказалась.
Ехали мы долго и, по моим смазанным ощущениям, не останавливаясь ни на минуту. Меня то погружали в блаженное забытьё, то безжалостно выдёргивали оттуда: кормили, поили, лечили, мазали мои раны какой-то дурно пахнущей мазью и снова отпускали в полёт. И всё это, не прекращая движения…
Всё это время я то и дело пересматривала показанные мне моей предшественницей жизнеутверждающие эпизоды её жизни и удивлялась стойкости прежней хозяйки моего нового тела. Я бы не выжила, сдавшись намного раньше. Мой жизненный опыт показывал, что в такой ситуации никто бы не выжил. Многие сдались бы гораздо раньше, сведя счёты с жизнью, не видя выхода, не находя его…
А она – боролась до последнего и нашла способ отомстить. Её душа выгорела, она больше не могла поддерживать жизнь в этом несчастном, изломанном и истерзанном теле, но сдаться не захотела. Вдруг я чётко поняла: я хочу быть достойной её памяти и верю, что смогу отомстить этому упырю. Отомстить за неё, за её дочь, за сестру – за всех…
«По крайней мере, всё зависящее от меня для этого я сделаю», – поклялась я снова, уже самой себе. Надо сказать, что произошедшие с ней ужасы прошли сквозь меня, оставив осадок на душе, но не затронув её. Как фильм, просмотренный накануне. Ты делаешь выводы, сопереживаешь героям, учишься, но понимаешь: это было не с тобой.
В очередной раз я пришла в себя в комнате, совсем не похожей на классический бордель в моём представлении. Что показалось, по меньшей мере, странным. Больше всего это помещение походило на запущенную комнату или кладовку в нежилом деревенском доме, или даже – заброшенной лесной сторожке.
Всхлипнув от резко навалившегося ощущения моего тела мне удалось немного осмотреться, но это оказалось не так просто, так как у меня снова всё БОЛЕЛО и ныло от малейшего движения. Я предприняла все возможные усилия, постаравшись СОВСЕМ не шевелиться, но даже такие физиологические процессы, как дыхание и сердцебиение, причиняли острую, пульсирующую боль. Не в силах больше терпеть эту пытку, я застонала. Рядом тут же оказалась немного неопрятная, но крепкая ещё старуха в добротном, длинном шерстяном платье с видавшей лучшие дни безрукавкой на меху. Её всклокоченные, как мышиный дом, седые волосы были неопрятно подвязаны ярким, не первой свежести платком с запутанными и кое-где ободранными кистями. «Только бабы-Яги мне для полного счастья не хватало!» – подумалось вдруг.
Окинув меня безучастным взглядом, бабка принялась что-то перемешивать в бурлящем котле, отставив в сторону костяную ступку, в которой что-то только что измельчала. Сходство с нашим зловредным сказочным персонажем сейчас казалось стопроцентным. Вот мне прямо виделось, как она, приправив меня тем, что растёрла в ступке, предложит сесть на лопату и отправит в печь. Прищурившись, я присмотрелась: ни костяной ноги, ни бородавки на носу не наблюдалось. Почувствовав очередной приступ боли, я застонала. Бабка перевела на меня обеспокоенный взгляд. Её спокойное, по-деловому, лицо было испещрено глубокими морщинами.
– Очухалась, крылатая-то? Вот и славно, вот и ладненько… На, пей, сладенькая… Всё пей, а то…
Она так и не успела озвучить свою страшную угрозу, превозмогая боль, почти залпом я осушила всю плошку вонючей и горькой жижи в надежде на то, что это пойло избавит меня от мучившей, становившейся нестерпимой боли. Тем или иным способом…
Конечно, я захлебнулась и закашлялась.
Бабка терпеливо и бережно отёрла мне лицо тряпицей: – Вот и молодец, крылатая. А то я даже и не знаю, чем тебя напугать-то после пережитого… Ну ничего, жива, и ладно. А всё остальное – пройдёт: сломанное – починим, порванное – сошьём, больное – вылечим, – уговаривала она меня, гладя сухой старушечьей рукой, украшенной несколькими громоздкими перстнями, по отросшим уже до плеч – и когда только успели – волосам.