Страница 7 из 61
Следующий эпизод:
Она зашевелилась! Моя девочка, капризно заворочалась и пнула меня под рёбра маленькой ножкой. Я почувствовала такое счастье, что сидела и улыбалась, как дура, прикрыв чуть округлившийся животик руками.
– Солнце моё, всё будет хорошо! Мама тебя очень, очень любит… а папа – он тоже полюбит тебя, я надеюсь… Обещаю, что сделаю для этого всё. Я стану тихой и покладистой и постараюсь простить и, может быть, даже снова полюбить его… если он, конечно, позволит, – шептала она, не особо веря в свои слова, ведь за три прошедших месяца Абигейл так и не нашла повода рассказать наместнику о своей беременности, подсознательно боясь! Но чего? Она и сама не ответила бы на этот вопрос.
Следующий эпизод:
(Да что ты будешь делать! Б**ь! – бушевала я, наблюдая за тем, что мне показывает Абигейл). Я-она снова избита и прикована на площади к позорному столбу. На мне снова ошейник, блокирующий магию. Я на грани истощения – третий день без пищи и воды. Хорошо хоть два дня подряд шёл тёплый дождь, больше похожий на тропический ливень. Но это в моём положении мелочи. Тело трясёт от голода и холода, но это тоже уже ерунда, дело привычное…
Уже ни во что не веря, я мысленно уговариваю мою малышку потерпеть: – Всё будет хорошо, всё должно быть хорошо. Это всё закончится, и всё будет хорошо… Потерпи, моя маленькая, осталось совсем чуть-чуть… Всё это закончится. Наконец – то навсегда…
Волосы снова сбриты – наместник сделал это лично, не объясняя причины вспышки гнева. Просто влетел в комнату, в которой держали меня пвсё это время, и, избив до полусмерти, выкрикивая оскорбления в предательстве и измене, ножом срезал только недавно отросшие до приемлемой длины волосы наголо, чуть ли не со скальпом… Потом… с фанатичным блеском в глазах, прижав нож к моему животу – где в страхе замерла моя малышка – с такой силой, что рубашка окрасилась кровью, стал с искажённым ненавистью лицом выплёвывать вопросы и обвинения: – Чей это ублюдок? Что за самоубийца сделал его тебе? Отвечай, лживая б**ь! Чего тебе не хватало, с**а? Что, встретила истинного и так обрадовалась, что сразу раздвинула ноги? Думаешь, он спасёт тебя от моего гнева… моей мести? Ты, идиотка, хоть представляешь, на что я способен в своей ненависти? На что способна МОЯ МЕСТЬ!!!
Рыдая навзрыд, я унижалась, умоляла его и всё время повторяла, что это его дочь, что он может спросить любого в моей охране – я не изменяла ему. Что, если он мне не верит, нужно подождать всего три месяца, и маги смогут точно определить отцовство, и тогда он сможет покарать меня, если я солгала. Покарать так страшно, как он захочет… Но наместник не слышал меня, не верил мне.
Охваченная отчаянием, я готова была на что угодно, но когда он поранил уже заметно округлившийся живот, угрожая вырезать мою девочку из меня, прилюдно, на площади, и заставить смотреть на то, как из моей малышки уходит жизнь, я не выдержала. Словно в прорванной плотине моих так давно сдерживаемых эмоций и чувств, закончились все эмоции и чувства разом! Я успокоилась… СОВСЕМ… Приняв свою судьбу, приняв наши с ней смерти как избавление…
– А в чём, собственно, ты, наместник, меня обвиняешь? В измене? Кому? Насильнику, извращенцу, предателю… шантажом заставившему меня спать с ним? Нелюдю, садировавшему меня на протяжении нескольких месяцев, пытавшемуся сломить волю, растоптать моё достоинство, истребить самоуважение? И которому это почти удалось? Я тебе не жена, не фаворитка, не наложница и даже не рабыня! Так в чём ты смеешь меня обвинять?
Он выслушал мою пламенную речь молча, а потом просто вырубил ударом в лицо… Очнулась я уже прикованная к столбу, вся в синяках и ушибах, с, похоже, сломанной челюстью. Так как говорить я не могла – только мычать.
Наконец началось судилище. На балкон вышел наместник с бледной Анитой и свитой. Сестра смотрела сквозь меня так, словно чужая, странно улыбаясь: «Она меня что, не узнала? Чем он опоил мою её?» Она льнула к наместнику, даря страстные поцелуи и вдруг, нагло улыбаясь, подмигнула мне!
Сквозь шум в ушах я услышала хорошо поставленный голос глашатая: – За предательство, измену, распутство и оскорбления, высказанные в адрес наместника, эта гулящая девка приговаривается к клеймению и отправке в дом удовольствия до своей смерти. А чтобы не повадно ей было прелюбодействовать впредь, дабы она пресытилась и перестала искать плотских утех вне брака, отдать её тело на потеху дворцовой страже… до полного освобождения от нагулянного вне брака плода.
Я похолодела… А столпившийся на площади народ одобрительно заулюлюкал, предвкушая зрелище.
Выждав минуту, глашатай продолжил: – Есть ли тут кто-то готовый выкупить распутницу, дабы смягчить её судьбу? Милостью своей господин наместник назначил откуп за её грехи и преступления в размере сорока сребров или четырёх злотов. Народ оглядывался, высматривая идиота или малахольного, готового выложить целое состояние за чужую, распутную, опозоренную бабу. Моё имя специально не называли, дабы не бросать пятно на честь семьи
– Ну что же, раз желающих облегчить свой кошель не нашлось, приступим к самому интересному, – закончил глашатай обвинение и обратился ко мне: – Волею наместника, ты, отныне и до скончания времён, лишаешься имени семьи, если таковое было, звания и титулов, если таковые имелись, земель и построек на них, если они были в твоей собственности. Всё твоё движимое и недвижимое имущество переходит в собственность наместника. Тебе запрещено называться именем, данным тебе при рождении, и пользоваться силой, дарованной родом, так как к этому роду ты больше не принадлежишь. И носить тебе блокирующий магию ошейник год, по истечении этого срока ты сможешь пользоваться даром и сущностью, если ещё будешь жива и в своём уме. Да будет так.
Тут над площадью раздался ледяной голос наместника: – Признаёт ли приговорённая свою вину и согласна ли с инкриминируемыми ей преступлениями?
Я попробовала промычать – «нет!», но мне это не удалось. Сломанная челюсть отекла и онемела, горло пересохло и опухло от жажды и душившего меня ошейника. Попыталась мотать головой в знак несогласия, но и это оказалось невозможно, так как моя многострадальная голова была зажата между привязанными к столбу руками. Кроме того, я не стояла на полной ступне, а лишь слегка касалась пальцами помоста, да и щекой была плотно прижата к самому столбу. Каждая попытка пошевелиться отдавала тупой болью в сломанной челюсти.
– Есть ли у приговорённой просьбы и пожелания? – продолжал издеваться наместник.
Я снова промолчала. Не потому, что их не было, просто я не могла их озвучить.
– Желает ли приговорённая отложить исполнение приговора, дабы суд смог пересмотреть дело и поискать смягчающие вину обстоятельства? – наместник напряжённо смотрел мне в лицо, явно ожидая моей реакции. Маска, накинутая на его лживую рожу, выражала: участие, вину, сострадание, жалость и боль. Его глаза молили о том, чтобы я попросила его о снисхождении: «Попроси, и я сжалюсь», – горело в них.
Понимая всю абсурдность ситуации, я бы рассмеялась ему в лицо, если бы смогла. Он же специально сломал мне челюсть, чтобы я не смогла оправдаться или попросить о милосердии. А сейчас, при народе, играет роль милостивого и справедливого правителя, дающего возможность несчастной женщине, в моём лице, избежать справедливого наказания.
Понимая всю безвыходность своего положения, и боясь, но в то же время предвкушая скорую смерть как избавление от выпавших на мою долю непомерных страданий, я, как всегда, усмехнулась разбитыми и потрескавшимися от жажды губами.
«Ты думаешь, что победил? Нет… Ты просто ещё не знаешь, насколько ты проиграл», – устало думала я, упрямо глядя в его вдруг побелевшее лицо. Я ведь знаю, что у драконов при гибели ребёнка – даже нерождённого – родители ловят такой откат, что нередко и сами с трудом оправляются после этого. А при смерти истинной пары, даже не признанной и не инициированной, мир теряет краски, запахи и вкус. Оставшийся в живых теряет интерес ко всему, как минимум на пару лет. Даже если он с ней ни разу не встречался – дракон чувствует её смерть, и часть его души умирает вместе с ней. «Для меня всё вот-вот закончится, а для тебя, милый, ад с моей смертью только начнётся», – думала я, глядя на приближающийся раскалённый прут с клеймом распутной девки.