Страница 5 из 61
Я всё ещё ухмылялась. А что мне оставалось делать? Ухмылка – моя защитная реакция, она всегда бесила и отца, и преподавателей… Если я не знаю, что мне делать, боюсь или не нахожу оправдания своим поступкам; если я загнана обстоятельствами или оппонентами в угол, я ухмыляюсь и молчу. Вот и сейчас: я жутко боюсь, я загнана в угол – поэтому ухмыляюсь и молчу, глядя на него смело в упор, панически боясь отвести глаза. Кто-то из его людей дал мне под дых… сильно… Я всхлипнула, потеряв на некоторое время возможность дышать, и осела на пол, ловя ртом воздух. Но упасть мне не дали, а, поставив на колени, задрали голову, больно держа за волосы, заставив смотреть ЕМУ в лицо. Ну… я смотрю и ухмыляюсь. А внутри всё дрожит от страха и рвётся на части от боли.
– Что, тварь, ухмыляешься? Поверь мне, я смогу стереть эту ухмылку с твоего лица! Ты еще будешь умолять меня о смерти, ползая на коленях в грязи и собственном дерьме… В клетку её, рядом с отцом, пусть там попробует поухмыляться, — плюясь смесью слюны и крови, выкрикивал он. В этот момент кто-то с размаху двинул мне в челюсть. Я отключилась…
Следующий эпизод:
Я — на коленях, в грязной жиже, прикованная, как и отец, в соседней с ним клетке. Колени до костей изодраны прутьями пола. Боли уже нет, вони не чувствую, голод и жажда не ощущаются… Я почти мертва! Сколько я тут, где это «тут» — не имеет больше значения. Я УМИРАЛА! В основном я без сознания или брежу. Ошейник полностью блокирует магию — регенерация недоступна. Он такой тяжелый, мне кажется, что он весит тонну…
Голову поднять мне не удаётся — мешает цепь, тянущая её к полу, но и опустить её я не могу, сразу начинаю задыхаться — ошейник давит на трахею, перекрывая доступ кислорода. Тело девушки жутко истощено, она почти потеряла себя. То, что было когда-то Абигейл де Стиз, теперь доведено до предела безжалостным предателем отца, её палачом и наваждением, её мучителем, её жизнью и её смертью… ОНА ПОЧТИ МЕРТВА!
Иногда мне кажется, что кто-то сидит у клетки и, вздыхая, с надрывом, молит меня подчиниться, попросить наместника о милости, но я на это только ухмыляюсь: «Надеясь, что этот оскал на грязном и изможденном лице кто-то еще может принять за ухмылку».
– Бред, это галлюцинация и бред… Скоро все закончится — ведь я УМЕРЛА… Разве нет? Я умерла… — упрямо твердила она-я, уже почти поверив в это… Почти смирившись…
Пришла в себя от того, что меня окатили ледяной водой. Я чуть не захлебнулась, хватая ртом живительную влагу. Неважно, что она грязная и пахнет мочой, это сейчас неважно! Сейчас это самая вкусная вода, которую я когда-либо пила. Но сознание, к счастью, снова улетучилось…
Следующий эпизод:
Я всё так же истощена. Меня постоянно мутит, голова непрерывно кружится, как с жуткого похмелья. Всё тело болит и нестерпимо чешется, перемотанное грязными и жутко воняющими бинтами. Но я уже не в клетке, а прикована к жесткой и узкой кровати в плохо проветриваемом и сыром помещении. Света почти нет, да и кого это волнует…
– Точно не меня. Ведь я всё ещё в аду, — ответила я вслух своим же мыслям. «Сколько прошло времени? Много? Мало?» Мне казалось, что очень много…
Каждая неровность на неудобном, кочковатом, жестком матрасе въелась в измученное, лишенное подвижности тело. Я не могла даже позвать кого-то из моих тюремщиков, так как от жажды связки утратили эластичность. Все, что я могла произнести — сиплый хрип…
Наконец, дверь в мой персональный ад открылась. Она открылась с жутким лязгом и скрипом, оглушившим меня. В неё, бочком, протиснулся здоровенный детина с подносом в руках. Присев рядом с кроватью на стул, он, молча зажимая мне нос широкой, шершавой ладонью, впихивал огромной ложкой какую-то вязкую, комковатую бурду мне в рот, заставляя её глотать, массируя пересохшее горло и вливая следом ледяную воду… Я давлюсь и захлебываюсь, кашляя, но моему мучителю всё равно! Он ушёл, закончив пытку только тогда, когда и миска, и чашка опустели, оставив меня с ощущением огромного, шевелящегося камня в животе и желанием пописать и не только…
На мои просьбы о помощи никто не реагировал. Я молила и кричала о том, что хочу в туалет, но… плюнув на приличия — сходила под себя. В результате, пришедший через большой промежуток после этого события, чтобы меня снова ПОКОРМИТЬ, детина, увидев содеянное мной, матюгнувшись, просто вырубил меня ударом в живот.
Следующий эпизод:
Я-она — за цепь, припаянную к антимагическому ошейнику, прикована к стене всё той же адской камеры. Условия моего содержания вполне себе сносны: меня регулярно кормят баландой, уборная — ведро в углу. В камере всегда сыро и темно, а с некоторых пор ещё и холодно. Видимо, ТАМ, за стенами моего ада, наступила осень.
Сколько же я тут провела? Месяца три? А кажется — вечность. Словно ничего другого в моей жизни и не было… НИКОГДА!
Когда-то шикарные белые волосы свалялись и теперь походили на грязную паклю. «Хорошо, хоть живности нет», — усмехнувшись, скребя немытую голову неровно обломанными ногтями, констатировала я. Дверь открылась, и в камеру, брезгливо морщась, вошла моя бывшая камеристка. Кинув на пол ворох тряпок, она скривила губы в презрительной гримасе: –Собирайся, дрянь, ты приглашена на свадьбу наместника… У тебя ровно час, — визгливо приказала она и вышла, стараясь не касаться тут ничего даже подолом своего пышного платья.
В камеру внесли лохань и ведра с водой. Конечно, никто не стал мне помогать принимать ванну, да и вода оказалась очень холодной. «Ну да ладно, бывало и хуже… Я точно помню, что бывало», — снова я говорила сама с собой. Видимо, это становится хорошей традицией.
Как смогла, я помылась и, стуча зубами от пробиравшего насквозь холода, стала судорожно одеваться… Вдруг — О ЧУДО — в ворохе вещей обнаружилась расческа и крохотные ножницы для ногтей. Расчесывать мою гриву без магии было и раньше бесполезно, тем более редким конским гребнем. Подровняв обломанные, а местами попросту отгрызенные ногти, я взялась за прическу, вырезая из неё колтуны. Только вот то ли ножницы оказались довольно острыми, то ли волосы сдались под их натиском неожиданно быстро… В результате я стала почти лысой! Проведя ладонью по жесткому и неровному ёжику на голове — всё, что осталось от моих волос после моих же парикмахерских потуг — я грустно улыбнулась.
– Наверное, и у отца уже отросли такие же… Как ты, папочка? — прошептала я печально.
Дверь снова открылась. Увидев меня во всей красе, бывшая камеристка завизжала: – Ты! Ах ты, дрянь! Да как ты посмела… Дрянь! Вонючая, безмозглая стерва!
А я стою и лыблюсь. А что я ещё могу делать? Ведь не опускаться же мне до её уровня? На эти крики в камеру влетел детина — мой старый знакомый, любитель пыток едой — и, не разобравшись в ситуации, стал меня бить. Ну а я что? Моё сознание помахало ручкой после первого же удара. Дальше веселье продолжалось без меня…
Впрочем, надо ли говорить, что на свадьбу наместника я так и не попала. Ну и слава Создателю. Потому что советом да любовью там и не пахло, а желать жениху жить долго и счастливо я бы ни за что не смогла…
Следующий эпизод:
Я снова очнулась. Кругом темно, но чувствую, что что-то изменилось… Тепло, пахнет лекарствами. Кровать, что радует, мягкая… Открываю глаза и вскрикиваю от боли. Свет, хоть и приглушенный, но резанул по глазам так, что чувствую — чуть не ослепла. Кто-то кладет холодную руку мне на лоб, и я засыпаю. Проснулась там же. Судя по ощущениям — ночь. Рядом чувствуется чье-то присутствие. Жутко хочется пить… Я приоткрыла глаза и попыталась попросить воды, но получился лишь сдавленный всхлип. Но тут же рядом кто-то оживился и прижал к моим губам стакан с водой. Я с жадностью, захлебываясь, выпила всё и снова провалилась в забытье…