Хозяин серебряной горы

— Я не шаман, — ответил Баягал. Горло перехватило, слова давались с трудом, словно он учился говорить заново. — Я геолог. Я не просил вашего дара.

— Дар не просят, — усмехнулась сущность. — Дар получают. Или не получают — если он не нужен. Но тебе он нужен. Ты звал нас всю свою жизнь. Своими снами. Своими страхами. Своей ненавистью к тому, что не смел принять. — Она сделала шаг ближе, и Баягал увидел, что под плащом у нее нет тела — только пустота, густая, холодная, как космос. — Каждую ночь, когда ты слышал звон кыасаан, ты произносил наше имя. Каждую зиму, когда ты боялся замерзнуть в общежитии, ты вспоминал тепло дедова очага. Каждую весну, когда ты смотрел на белые ночи, ты ждал, когда же духи позовут тебя домой.

— Замолчи, — прошептал Баягал.

— Мы ждали много лет. Дольше ждали только Аан Аргыл Ойууна. Но он был первым. А ты — последний. Последний белый шаман своего рода. После тебя — пустота. — Сущность наклонила голову, и лицо ее приняло черты деда Баягала, только глаза оставались чужими, вертикальными, как у ящера. — Ты можешь отказаться. Сейчас. Повернуться и уйти. Мы не держим. Но гора останется здесь. И те, кто спит в лагере, не уйдут с нее никогда. Потому что Хара Баргыйа Тойон уже почуял их страх. А Кюн Кянгис Ойуун уже выбрал себе жертву. — Пауза. — У черного шамана, который живет в этой горе, давно не было камлания.

Баягал закрыл глаза.

Он вспомнил деда, не того сухонького старичка, которого хоронили всем улусом в лихие девяностые, а прежнего, сильного, с глазами, горевшими ровным внутренним светом. Дед никогда не заставлял его учиться. Никогда не требовал продолжать традицию. Он просто рассказывал сказки и смотрел, как внук жадно впитывает каждое слово.

— Шаманская болезнь, — тихо сказал Баягал. — Она у меня была. В детстве. Я падал, кричал во сне, слышал музыку, которой нет. Меня возили к врачам в Якутск. Лечили, ставили уколы. Прошло.

— Не прошло, — ответила сущность. — Ты научился не слышать. Это другое.

— Зачем я вам? — Баягал открыл глаза. В них больше не было страха — только усталость и горечь. — Зачем белому шаману черный дух? Вы же из Нижнего мира. Ваше дело — вредить, убивать, насылать болезни. А я должен лечить.

— Ты путаешь айыы ойууна и алгысчыта, — сущность покачала головой. — Белый шаман — не жрец. Жрец молится Айыы и не смеет касаться Нижнего мира. Шаман — касается. Лечит там, где бессильны травы и благословения. Вынимает кут из лап абаасы. Возвращает украденную душу. Для этого ему нужны союзники. — Она помолчала. — Даже у черных шаманов есть духи-помощники. А у белых — нет. Мы им не служим. Мы — плата за вход в Нижний мир.

— Плата?

— Каждый раз, когда шаман идет в Аллараа дойду, он оставляет нам что-то взамен. Часть себя. Часть своей удачи. Часть жизни. — Существо усмехнулось, и от этой усмешки воздух вокруг похолодел на двадцать градусов. — Твой дед оставил нам зрение. Последние десять лет он был слеп. Но никто не знал, потому что он видел больше слепым, чем зрячим.

Баягал молчал. Ветер гнал по небу рваные тучи, закрывая звезды, открывая их снова. В просветах облаков луна казалась не золотой, а белой, мертвенной, как лицо утопленницы.

— У меня нет дара, — сказал он наконец. — Я ничего не умею. Я не знаю алгысов. Никогда не бил в бубен. У меня даже нет костюма.

— Кут не нуждается в костюме, — ответила сущность. — А бубен... у тебя есть бубен. Ты просто не знаешь, как в него ударить.

Она протянула руку — пустоту в рукаве плаща — и коснулась груди Баягала. Холод вошел в сердце, разлился по венам, заморозил кровь. Баягал хотел закричать, но не смог, легкие перестали слушаться. Он падал в бездонный колодец собственного тела, и навстречу ему из глубины поднималось что-то огромное, древнее, забытое.

Звук.

Сначала — шепот. Тысячи голосов, говорящих на языке, где каждое слово было песней. Потом — звон. Кыасаан, трижды девять погремушек, вплетенных в шаманский пояс его деда. Потом — ритм. Удары бубна, ровные, как биение пульса.

Баягал открыл рот и запел.

Это не было пением в человеческом смысле. Это был кыыра, шаманский зов, древний, как мерзлота, в которой до сих пор находят кости мамонтов. Слова приходили сами, всплывая из той глубины, куда он их спрятал семнадцать лет назад, когда решил стать обычным человеком.

«Үрдүк Айыылар, истэрин!
Орто дойду оҕото эһиэхэ үҥэр!
Буорайбыт буор кут,
Көтүбүт салгын кут,
Ыһыллыбыт ийэ кут —
Барытын холбоо, чөллөрүт, тилиннэр!»

Земля под ногами дрогнула.

Гора застонала, глубоко, протяжно, как раненый зверь. Из расщелин в скале повалил пар, не холодный, как следовало ожидать, а горячий, с сернистым запахом. Серебряные жилы на сколах породы засветились бледным, призрачным огнем.

Сущность — дух, демон, черный шаман, что бы это ни было, — отступила на шаг. На миг Баягал увидел его истинное лицо: не старика, не воина, не женщины, а нечто с горящими змеиными зрачками и пастью, полной игольчатых зубов. Абаасы. Чистая, концентрированная тьма Нижнего мира.

— Ты не готов, — прошипела она. — Твой алгыс — детский лепет. Твой дед пел так, что горы плакали. А ты... ты даже духа огня не умеешь позвать.

— Научусь, — ответил Баягал. Голос его сел, но не дрожал. — Дай мне время.

— Времени нет, — оскалился дух. — Твои друзья в лагере уже слушают мой бубен. Слышишь?

Он взмахнул рукой, и откуда-то снизу, из распадка, донесся крик. Человеческий, полный такого ужаса, что Баягала пронзило насквозь, как ледяным копьем.

Любочка.

Глава 4. Юёр — те, кто застряли между

В лагере творилось нечто, чему Суханов не мог подобрать названия.

Он видел мертвецов. Нет, не так: он видел сущности, которые имели форму мертвецов, но не были ими. Они возникали из ниоткуда, из сгустков темноты между деревьями, и двигались странной, дергающейся походкой, словно марионетки, которыми управлял пьяный кукловод.

— Юёр, — прошептал Савельич, пятясь к костру. — Это юёр. Души, которые не смогли уйти. Которые застряли.

— Откуда они здесь? — крикнул Иван Дмитриевич, сжимая в руке геологический молоток как единственное доступное оружие.

— Оттуда, — старик мотнул головой в сторону горы. — Шаман зовет. Они не могут не идти.

Первая фигура, женщина в длинном истлевшем платье, с лицом, скрытым спутанными волосами, — приблизилась к костру на расстояние вытянутой руки. Любочка закричала, но не отшатнулась. Вместо этого она, сама не понимая, что делает, шагнула вперед и бросила в огонь горсть монет, которые носила в кармане на счастье.

— Уйбаан алааһын иччитэ! — выкрикнула она слова, всплывшие из самого детства. — Мантан аас, тахсан бар!

Юёр остановился. Белесая, полупрозрачная голова медленно повернулась к Любочке. И развеялся, как утренний туман.

— Твою мать, — выдохнул Суханов. — Люба, откуда ты...

— Не знаю, — девушка тряслась, зубы выбивали дробь. — Просто... просто вспомнилось. Бабушка в детстве говорила. Я думала, забыла.

— Вспоминай дальше, — скомандовал Иван Дмитриевич. — Савельич, не стой столбом! Угли вороши, пусть жарче горит! Суханов, генератор! Если движок не заводится, хоть спички жги! Но огню не давай погаснуть. Ты слышал, что проводник сказал? Огонь — защита.

Суханов кинулся к генератору. Савельич, ворча и крестясь, подбросил в костер охапку сушняка, затем еще одну, еще. Пламя взревело, как ракетный двигатель, отбросив тьму на десяток метров. Юёры, собравшиеся у кромки света, недовольно зашевелились, но не отступили.

Их становилось больше.

Они выходили из тайги, мужчины и женщины, старики и дети, якуты и русские, в современной одежде и в допотопных зипунах. Некоторые были почти материальны, другие — полупрозрачны, как папиросная бумага. Но всех их объединяло одно: в пустых глазницах горел голодный, синеватый огонь.