Хозяин серебряной горы

— Чего они хотят? — прошептала Любочка.

— Нашего тепла, — ответил Савельич. — Душа без тела, она мерзнет. Вечно мерзнет. Им нужно хоть немного жизни. А мы тут, живые, теплые.

— И что делать?

— Не пускать. — Старик рубанул воздух ладонью. — Держать круг. Огонь не гасить.

Суханов в отчаянии рванул стартер генератора. Раз, другой, третий. Двигатель чихнул, выбросил облако черного дыма и не завелся.

— Свечи залило, — прохрипел инженер. — Надо ждать, пока просохнут.

— Ждать мы не можем, — Иван Дмитриевич оглянулся на гору. — Баягал там один. С этим... с шаманом. А мы тут...

Он не договорил. С северного склона донесся звук, от которого у всех четверых кровь застыла в жилах.

Это был голос. Человеческий и одновременно нечеловеческий. Он шел из самой земли, из недр Серебряной Горы, и в нем слышалось все: ярость тысячелетий, горечь утраченного могущества, бесконечное, безысходное одиночество первого шамана, сожженного за гордыню.

— Ким ыҥырда? — пел голос. — Ким уһугуннарда? Ким маннык уһун утуйуутуттан, маннык кытаанах түүлтэн чорботто?

Юёры у кромки света вздрогнули, вытянулись, повернули пустые лица к горе.

И тогда пришел ответ, твердый, человеческий, без дрожи:

— Мин ыҥырдым. Мин, айыы ойууна, кэнники көлүөнэ, бүтэһик төрүт.

— Баягал, — выдохнул Иван Дмитриевич. — Живой, чертяка.

— Пока живой, — мрачно отозвался Савельич.

Они смотрели на гору, и там, на вершине, в сиянии серебряных жил, разворачивалось сражение, которого они не могли видеть, только слышать. Два голоса, два ритма, два бубна сплетались в чудовищную, какофоническую симфонию. Один — низкий, властный, давящий. Второй — ломающийся, срывающийся на фальцет, но упрямо не желающий умолкать.

— Он не справится, — сказала Любочка. — Он же сам говорил: не учился, не знает...

— Заткнись, — оборвал ее Суханов. Инженер-геофизик, кандидат наук, материалист до мозга костей, вдруг закричал: — Дед Огонь! Уот иччитэ! Помоги ему! Помоги нашему шаману! Я... я тебя всю жизнь кормить буду! Хлебом, сахаром, чем хочешь! Только не дай ему умереть!

Пламя взметнулось с удвоенной силой — золотое, оранжевое, рыжее, — и вдруг в его сердцевине проступил оттенок, которого не бывает у обычного огня. Белый. Чистый, прозрачно-белый, как солнечный свет в мартовский полдень.

Юёры у кромки тайги отшатнулись, зашипели, как капли воды на раскаленной сковороде.

— Илгэ, — прошептал Савельич. — Благодать. Огонь принял обет.

А на горе голос Баягала — сломанный, охрипший, но уже не срывающийся — запел снова:

«Үрдүк Айыылар истэрин!

Аал Луук Мас истэрин!

Уот иччитэ истэрин!

Бу курдук буолбатах,

Аллараа дойду аана аһыллыбатах,

Өлбүттэр тыыннаахтары аһыы аһаабатахтар!

Биһиги — Орто дойду дьоно —

Эһигини ахтарбыт, ытыктыырбыт, убаастыырбыт!

Биэриҥ биһиэхэ күүс!

Биэриҥ биһиэхэ көмө!»

И гора ответила.

Глава 5. Аан Аргыл Ойуунун ууһа — наследство первого шамана

Тот, кто обитал в Серебряной Горе, перестал скрываться под маской безымянного духа.

Баягал видел его истинное обличье, и зрелище это было не для человеческих глаз. Черный шаман не имел фиксированной формы, он перетекал из одной ипостаси в другую с текучей легкостью ртути. Вот это старик с лицом, изъеденным огнем, вот — трехголовый змей, обвивающий ствол Мирового Древа, вот — исполинская лягушка, из пасти которой сочится черный, густой, как патока, дым.

Но глаза — зрачки, горящие ненавистью к живому, — оставались неизменны.

— Ты произнес имя, — прошипело существо. Голос его шел сразу со всех сторон. — Ты произнес имя Аан Аргыл Ойууна. Ты думал, это сказка? Ты думал, прах первого шамана развеян по ветру?

— Я думал, — ответил Баягал с трудом разлепляя спекшиеся губы, — что ты — один из тех, кто произошел от той лягушки. Хара Баргыйа Тойон. Или Кюн Кянгис Ойуун.

— Мы — одно, — оскалилась сущность. — Я, тот, кто был сожжен. Я, тот, кто возродился. Я — Аан Аргыл Ойуун, и не смей называть меня иначе. — Пауза. — Ты пришел на мою землю. Ты привел чужих. Ты позволил им касаться моих жил, бурить мою плоть, искать во мне серебро. Ты знал, кто я? Знал и все равно пришел.

— Я не знал, — прошептал Баягал. — Я думал, это просто гора. Геологический объект.

— Геологический объект. — В голосе существа зазвенела такая ярость, что лиственница за спиной Баягала затрещала, роняя кровавые шишки. — Моя плоть — геологический объект? Моя кровь — рудная жила? Мои кости — образцы породы? — Оно шагнуло вперед, и под его не-ногами трава ссыхалась в черную труху. — Ты, последыш! Ты, забывший кровь предков! Ты пришел сюда не как шаман, не как наследник, не даже как охотник, просящий разрешения у хозяина земли. Ты пришел как вор. Как грабитель могил.

Баягал молчал, потому что возразить было нечего.

— Я ждал тебя, — продолжал Аан Аргыл Ойуун. — С тех пор, как твой дед умер, не передав силу. Я знал, что ты придешь. Не по своей воле — по моей. Я звал тебя каждую ночь. Мои юёры шептали твое имя в ветре. Мои абаасы являлись в твоих снах. Ты бежал, но куда ты мог убежать от себя?

— Зачем? — выдавил Баягал. — Зачем тебе я?

— Затем, что твой род — единственный, кто может меня освободить. — Голос существа изменился, потерял металлические ноты. — Ты думаешь, я хочу торчать в этой горе вечность? Меня сожгли за гордость. За то, что я посмел сравняться с богами. Но боги не прощают равенства. И вот мое наказание: быть духом-хранителем собственной могилы. Сторожить серебро, которого мне не нужно. Пугать людей, которых я когда-то лечил. Становиться чудовищем в легендах.

Баягал смотрел на него, на это переливающееся, текучее, бесконечно древнее существо, и впервые не чувствовал страха. Только усталость и, как ни странно, жалость.

— Ты хочешь уйти, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил.

— Я хочу, — ответил Аан Аргыл Ойуун, — чтобы кто-то произнес надо мной алгыс. Чтобы кто-то проводил меня в Верхний мир, откуда меня изгнали. Чтобы кто-то сказал богам: «Он отбыл свой срок. Он достаточно страдал. Примите его обратно».

— Но я не умею, — прошептал Баягал. — Я никогда не проводил обрядов. Я даже деда не проводил — меня не пустили, сказали: мал еще.

— Ты умеешь. — Голос первого шамана сделался почти мягким. — Ты слышал кыасаан всю свою жизнь. Ты видел сны, в которых поднимался к Юрюнг Айыы Тойону на серебряную гору под восточным небом. Твое ийэ кут, душа-мать, уже там. Ее взяли в залог, когда ты родился. Осталось только позвать.

Баягал закрыл глаза.

В темноте под веками замелькали образы: дед, сидящий у костра, с бубном в руках; белая кобылица, несущаяся по бескрайнему небу; сокол, взмывающий с вершины Мирового Древа; золотой сундук, из которого вылетают человеческие души — сотни, тысячи, мириады душ, сверкающих, как искры в ночном небе.

— Я боюсь, — сказал он.

— Знаю, — ответил Аан Аргыл Ойуун. — Я тоже боялся. В первый раз. И в последний.

— А если не получится?

— Получится. — Сущность помолчала. — Или нет. Но твои друзья внизу... им осталось недолго. Я не могу контролировать юёров, когда пою. Они чувствуют мою боль и сходят с ума.

Баягал открыл глаза.

— Помоги мне, — сказал он. — Научи. Ты же был первым. Ты должен знать, как это делается.

Аан Аргыл Ойуун смотрел на него долго, так долго, что луна успела переползти с восточного края неба на западный, а звезды — совершить четверть оборота вокруг Полярной.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Слушай и запоминай. Потому что повтора не будет.