Хозяин серебряной горы

И первый черный шаман начал петь.

Глава 6. Алгыс — благословение на исход

Это была не битва. Это было рождение.

Баягал стоял на коленях у подножия Аал Луук Мас, и сквозь него текла песня, которую он никогда не учил, но помнил всегда. Слова приходили из той глубины памяти, которая старше любого человеческого опыта — из крови, из костей, из той самой буор кут, души-земли, что соединяет человека с прахом его предков.

«Аан Айыы, Аан Айыы,

Аан дойду анныгар,

Аан дойду үрдүгэр,

Аан тыыннаах, аан кутаалаах...»

Аан Аргыл Ойуун стоял напротив, и тело его — то, что было телом, — начало меняться. Тьма, окутывавшая его тысячелетиями, сползала лохмотьями, обнажая не плоть, но свет. Тусклый сначала, робкий, как заря над зимней тайгой, но с каждым словом алгыса разгорающийся ярче.

— Я забыл, — прошептал первый шаман. Голос его звучал теперь по-человечески, устало, с хрипотцой, но без той ледяной, нечеловеческой вибрации. — Я забыл, каково это — быть светлым.

— Ты не был светлым, — ответил Баягал. — Ты был первым. А первым всегда тяжелее всех.

Он пел, и слова рождались сами, поднимаясь из того же источника, откуда пришли детские сны и звуки несуществующего бубна. Он пел о серебряной горе под восточным небом, где души шаманов купаются в белом молоке, превращаясь в соколов. Он пел о девяти небесах Верхнего мира, о семи ветвях Мирового Древа, о трех душах, что даны человеку для странствия по бесконечной спирали перерождений. Он пел о Юрюнг Айыы Тойоне — Творце, чье имя нельзя произносить всуе, но можно воспевать, когда сердце чисто, а намерение благо.

И с каждым словом Аан Аргыл Ойуун становился прозрачнее.

— Довольно, — сказал он наконец. — Довольно, шаман. Я слышу зов. Они ждут меня там, откуда я ушел так давно, что забыл дорогу назад.

— Ты помнишь дорогу, — возразил Баягал. — Ты просто боялся по ней идти.

Первый шаман улыбнулся — впервые за тысячелетия.

— Боялся, — согласился он. — Гордость не позволяла просить. А теперь... теперь не гордость, а страх. Вдруг не примут? Вдруг скажут: «Ты слишком долго был тьмой, чтобы стать светом»?

— Скажут, — ответил Баягал. — И примут. Потому что боги справедливее людей.

Он поднял руки к небу, и там, в вышине, над вершиной Аал Луук Мас, распахнулась сияющая дверь.

Баягал не видел, что за ней. Человеческому глазу не дано смотреть на обитель Айыы и остаться в живых. Но он чувствовал тепло, свет, покой и еще нечто, для чего в якутском языке есть слово илгэ. Благодать. Жизненная сила, которую боги нисходят дарить смертным в минуты величайшего слияния миров.

Аан Аргыл Ойуун поднялся над землей.

Он больше не был черным шаманом, не был демоном, не был чудовищем из легенд. Он был просто стариком, согбенным, усталым, с лицом, изборожденным морщинами, но с глазами, полными такого света, что Баягал невольно зажмурился.

— Спасибо, внук, — сказал старик. — Ты вернул мне имя.

— Как тебя звали? — спросил Баягал. — Настоящее имя. Не то, что осталось в мифах.

— Я забыл, — ответил старик. — Но теперь это неважно. Айыы знают, кого призывают.

Он шагнул в сияющий проем — и исчез.

Дверь за ним закрылась беззвучно.

Баягал стоял на коленях у Мирового Древа, и по лицу его текли слезы, которых он не замечал. Пальцы, сведенные судорогой, разжались. Грудь, сдавленная ледяным холодом, вдохнула полной грудью, впервые за весь этот бесконечный, невозможный час.

Гора под ним вздохнула — глубоко, облегченно, как проснувшийся после долгого кошмара.

А в лагере, у костра, Иван Дмитриевич, Суханов, Савельич и Любочка увидели, как юёры — сотни юёров, тысячи юёров, все призраки, все застрявшие души, все мертвецы, что скитались по этим горам столетиями, — подняли лица к небу.

И небо ответило.

Оно распахнулось над ними не для того, чтобы впустить кого-то одного, но для того, чтобы принять всех. И юёры, плача и смеясь, потянулись вверх — тысячами огненных искр, мириадами светящихся пылинок, бесчисленным множеством душ, наконец-то нашедших дорогу домой.

Последней уходила женщина в истлевшем платье. У края света она обернулась, посмотрела на Любочку — и улыбнулась.

— Бабушка, — прошептала Любочка, не зная, откуда взялось это слово. — Бабушка, прости меня...

Но женщина уже растворилась в сиянии.

Эпилог. ТӨРӨӨБҮТ ДОЙДУ — земля, что помнит

Баягал вернулся под утро, когда небо уже начало светлеть на востоке. Он был бледен, молчалив и на все вопросы отвечал односложно: «Потом». Иван Дмитриевич, взглянув на него, больше не спрашивал.

— Полезай в палатку, — сказал он только. — Спи. Завтра разберемся.

Баягал проспал тридцать шесть часов.

Когда он проснулся, солнце стояло в зените, тайга шумела под легким ветром, а на остывшем кострище сиротливо чернели обугленные головешки. Суханов возился со спасенным генератором, Савельич перебирал снаряжение, Любочка стирала в ручье носки. Жизнь продолжалась, как будто и не было ничего.

— Правда, это был он? — спросила Любочка вечером, когда все сидели вокруг нового, маленького костра. — Аан Аргыл Ойуун?

— Был, — коротко ответил Баягал.

— И ты его... проводил?

— Попросил уйти. Он согласился.

— И теперь все кончено?

Баягал долго молчал, глядя на северный склон, где Серебряная Гора уже не светилась мертвенным синим огнем, а просто стояла — древняя, спокойная, равнодушная.

— Ничего не кончается, — сказал он наконец. — Сила, которая жила в нем, не исчезла. Она ушла в землю, в воду, в воздух. Вернется когда-нибудь. Может, через сто лет. Может, через тысячу. Найдет нового шамана.

— Но ты же... — начала Любочка и осеклась.

— Я не его наследник, — покачал головой Баягал. — Я наследник своего деда. Белый шаман. Алгысчыт. Мое дело — благословлять, а не проклинать. Лечить, а не убивать. — Он помолчал. — Провожать тех, кто застрял, к свету.

— И что ты теперь будешь делать?

Баягал посмотрел на свои руки — обычные руки, в мозолях от геологического молотка, в ссадинах от таежных веток.

— Работать, — сказал он. — У меня контракт до сентября. Потом... потом посмотрим.

В день отъезда Баягал попросил вертолетчика сделать круг над Серебряной Горой.

Внизу проплывала тайга, бескрайняя, золотая в преддверии осени, с редкими вкраплениями озер, похожих на осколки зеркала. Гора выглядела обычной сопкой — тысячи таких в Якутии, миллионы в Сибири. Никто бы не сказал, что под ее склонами тысячу лет томилась душа первого шамана.

Баягал смотрел в иллюминатор и молчал.

— Вернешься? — крикнул ему на ухо Суханов, перекрывая гул двигателей.

— Не знаю, — ответил Баягал.

Вертолет взял курс на юго-запад, к Якутску, к большой земле, к обычной жизни. Внизу уплывала гора, уплывала тайга, уплывали духи — юёры, абаасы и айыы, — все те, кого Баягал отныне видел и слышал всегда, даже когда закрывал глаза.

Внутри у него пели трижды девять погремушек.