Хозяин серебряной горы

Глава 1

Глава 1. Кыһыл — золотое время

Август в верховьях Алдана выдался на диво сухим.

То было короткое, щемяще-прекрасное мгновение якутского лета, которое местные называют кыһыл — «золотое время». Воздух, еще неделю назад напоенный гнусом и прелой сыростью болот, вдруг сделался прозрачным, как горный хрусталь. Лиственницы, утомленные долгим, еще по-летнему щедрым светом, тронули первую, едва заметную желтизну, ту самую, что через месяц обратит тайгу в сплошное червонное золото.

Геологическая партия № 14 треста «Алданзолото» разбила лагерь в распадке между двумя безымянными сопками. Палатки, пять «памирок» защитно-зеленого цвета, выстроились полукругом, образуя подкову, открытую к югу. Центром лагеря служила большая железная бочка, разрезанная вдоль и превращенная в очаг, над ней на стальном тросе висел закопченный чайник. Вокруг очага валялись обрубки лиственницы, служившие сиденьями.

Стояло утро. Туман, еще час назад плотным киселем обволакивавший распадок, почти рассеялся, оставив лишь рваные лоскутья в низинах. Ночная свежесть еще держалась в тени лиственниц: под утро термометр показывал всего плюс шесть, но с восходом солнца воздух быстро наливался теплом. Солнце, поднявшись над восточной грядой, било прямо в лагерь, заставляя брезент палаток светиться изнутри теплым янтарным светом.

Инженер-геофизик Игорь Аркадьевич Суханов сидел на чурбаке и методично, ложка за ложкой, поглощал перловую кашу с тушенкой. Бородка его, неряшливая, полевая, ритмично двигалась в такт жевательным движениям. Рядом на ящике из-под аммонита лежала развернутая карта, придавленная с одного края полевым планшетом, а с другого — найденным накануне куском касситерита, невзрачным с виду, но тяжелым, с маслянистым блеском на изломе.

— Серебро, говорю, тут должно быть, — произнес Суханов, ни к кому конкретно не обращаясь. — По всем геоморфологическим признакам. Старые выработки видели? Черт знает какой древности. Еще до русских здесь руду брали.

— Эвены брали, — отозвался Баягал, единственный якут в партии. — Для стрел. Олово плавили.

Баягал сидел чуть поодаль, в тени разлапистой лиственницы, и лица его было почти не разглядеть. Вообще, за две недели совместной работы Суханов так и не мог привыкнуть к манере проводника говорить: коротко, точно отмеривая слова, и с такой интонацией, словно каждое его высказывание являлось лишь цитатой из кого-то более древнего и знающего. Баягалу было двадцать шесть лет, он окончил горный техникум в Нерюнгри, свободно читал геологические карты и управлялся со спутниковым навигатором не хуже любого выпускника московского вуза. Но в глазах его, раскосых, темных, постоянно жило что-то настороженное, какая-то древняя осторожность лесного охотника, которую не вытравить никаким техникумом.

— Олово, — повторил Суханов, пробуя слово на вкус. — Касситерит, значит. Тут на касситерит работать надо, а не на золото. Золото — это для старателей-одиночек. А нам, Иван Дмитриевич, промышленные масштабы подавай.

Иван Дмитриевич — начальник партии, пятидесятитрехлетний геолог с лицом, изъеденным ветрами и комарами за тридцать лет полевых сезонов, — только хмыкнул. Он методично чистил штокверк геологического молотка, и процесс этот требовал, по-видимому, полного сосредоточения.

— Серебро не наша тема, Игорь, — сказал он наконец. — У нас задание по золоту. Россыпное, коренное — без разницы. В сентябре вертолет придет, и чтоб было что показать.

— Вер-р-ртолет, — неожиданно подал голос еще один член партии. Это был Савельич, старый буровой мастер, переживший четыре инфаркта и, по слухам, двух жен. — Придет он, как же. В прошлом сезоне на Оленёке трое суток ждали. Замерзли как цуцики.

— На Оленёке это было в октябре, — устало парировал Иван Дмитриевич. — А сейчас август. До сентября еще три недели.

Разговор затих так же внезапно, как и начался. Тишину заполнили привычные звуки: мерное гудение бензогенератора, позвякивание посуды, которую мыла в ручье Любочка, техник-лаборантка, двадцатидвухлетняя практикантка, родом из Чурапчи, единственная женщина в партии, неизменно красневшая под взглядами мужчин.

Баягал поднялся и бесшумно, по-звериному мягко, направился к краю лагеря. Там, на границе тайги, стояла одинокая лиственница — не самая высокая, не самая старая, но чем-то выделявшаяся среди прочих. Ствол ее был опоясан на уровне груди человека ветхой, почти истлевшей лентой из конского волоса, а у корней лежали несколько почерневших от времени монет, копейки царской чеканки, настолько старые, что двуглавый орел на них почти стерся.

Баягал замер перед деревом, запрокинув голову. Суханов, забыв о каше, наблюдал за ним.

— Смотри-ка, — негромко сказал он Ивану Дмитриевичу. — Местный колорит.

Начальник партии покосился в сторону проводника и поморщился:

— Игорь, не лезь. У каждого свои тараканы. Парень дело знает, маршруты прокладывает грамотно. А в какие приметы верит — его личное дело.

— Я не про приметы. Я про это дерево. Ты заметил? У него шишки красные.

Иван Дмитриевич присмотрелся. Действительно, шишки на одинокой лиственнице имели не обычный коричневый цвет, а густой, багряный оттенок, словно налитые кровью. Странное зрелище — в конце августа, когда шишки уже вызрели и должны были одеревенеть.

— Лиственница даурская, — пожал плечами начальник. — Подвид такой, может. Или грибок.

— Ага, — сказал Суханов, не испытывая убежденности.

Баягал тем временем опустил голову, постоял еще несколько секунд в неподвижности, и вдруг резко, почти испуганно отшатнулся. Лицо его, обращенное к лагерю, было бледно, насколько может быть бледным человек с его смуглой кожей.

— Дмитрич, — голос проводника сел. — Дмитрич, тут уходить надо. Сегодня же.

Начальник партии отложил молоток.

— Объясни.

— Дерево. — Баягал указал на лиственницу, и рука его дрожала. — Оно плачет.

Все, кто был в лагере, подошли ближе. И действительно: по коре лиственницы, откуда-то из-под ветвей, медленно стекала густая, янтарная смола. Но смола эта имела неправильный цвет — не золотистый, не прозрачный, а густо-красный, как запекающаяся кровь. Капли набухали медленно, с какой-то пугающей ленцой, срывались вниз и падали на истлевшие монеты у корней.

— Живица, — неуверенно сказал Савельич. — Сосна, она всегда смолит.

— Это не сосна, — тихо ответил Баягал. — Это аан харыйа. Изначальная ель. Только здесь — лиственница. Значит, дух выбрал ее. Дерево шамана. Его дом. Его тело. — Он сделал паузу, сглотнул. — Когда дерево плачет красным, ойуун гневается.

— Тьфу ты, чертовщина, — Савельич перекрестился по-старообрядчески, двумя перстами. — Натуральная живица. Смола на воздухе окисляется, вот и краснеет. У нас на Урале сосны так же смолят, если в стволе железо.

Но крестное знамение сказало больше, чем слова.

— Баягал, — Иван Дмитриевич говорил спокойно, с металлическими нотками, от которых подчиненные привыкли подтягиваться. — Ты мне нужен трезвым головой. Лагерь мы не свернем. Работы на точке еще на неделю. Если у тебя личные обстоятельства, излагай, решим. Но панику не сей.

Проводник молчал долго — так долго, что генератор успел чихнуть и выровнять обороты, а чайник над костром закипел и забулькал, требуя внимания.

— Дед мой, — наконец произнес Баягал, и голос его звучал глухо, словно из глубокого колодца. — Дед был алгысчыт. Белый шаман. К нему приезжали из трех улусов. Людей лечил, скот благословлял. Когда умер, мне девять лет было. Я помню, он говорил: есть места, внучек, где Средний мир истончается до прозрачности. Где абаасы могут шагнуть к нам без приглашения. Где иччи спят беспокойно. — Баягал указал на сопку, возвышавшуюся к северу от лагеря. — Это такое место. Гора там — не простая. Ее имя старые люди не произносили вслух.