Хозяин серебряной горы

— Имя? — переспросил Суханов, достав блокнот с профессиональной привычкой фиксировать любые сведения. — Какое имя?

Баягал посмотрел на него с выражением, которого инженер никогда прежде не видел на лице этого спокойного, выдержанного парня. Это была смесь ужаса и брезгливости — словно Суханов попросил его взять в руки что-то бесконечно мерзкое.

— Имя первого черного шамана, — сказал Баягал. — Аан Аргыл Ойуун.

Он произнес эти слова, и ветер, до этого мирно перебиравший хвою лиственниц, вдруг резко переменил направление. Холодный воздух пахнул в лица геологов, принося странный, кисловато-металлический запах, какой бывает в болотистых местах, когда со дна поднимается гнилой газ. Чайник над костром качнулся на тросе, звякнув крышкой.

— Черт, — выдохнула Любочка, и это было единственное слово, сказанное в следующие полминуты.

Иван Дмитриевич первым нарушил молчание. Он поднялся, одернул штормовку и сказал тоном, не терпящим возражений:

— Работаем по плану. Баягал, маршрут на северный склон. Суханов, сейсмостанцию настраивай, после обеда профиль начнем. Савельич — движок проверить, масло грязное. — Он обвел взглядом притихшую группу. — Всем все ясно?

Никто не ответил. Но люди медленно, неохотно разошлись по своим местам, и лагерь зажил обычной полевой жизнью. Только один Баягал еще долго стоял у кромки тайги, глядя на северную сопку, и губы его беззвучно шевелились, повторяя слова давно забытых благословений, которым учил его дед много зим назад, и которые он, презирая их как пережитки, никогда не произносил вслух.

Глава 2. Түүн — то, что приходит беззвучно

Вечером Иван Дмитриевич разрешил разжечь большой костер.

Это было нарушением обычного режима, на точке старались не привлекать внимания, хотя кого, спрашивается, можно было привлечь в этих пустых, безлюдных горах? Но после разговора о красной смоле и имени шамана настроение в лагере стояло тягостное, и начальник, сам не чуждый суеверий, интуитивно понимал: людям нужен свет. Много света. Чем больше, тем лучше.

Костер развели в старом очаге, но бросили туда столько сушняка, что пламя взметнулось на три метра, пожирая воздух с жадным, урчащим гулом. Оранжевые блики плясали на лицах сидящих, выхватывая из темноты то чью-то скулу, напряженно сведенную, то пальцы, нервно теребящие край рукава. Тьма отступила к самым палаткам, затаилась там, готовая вернуться при первой же возможности.

Баягал сидел на корточках у огня и бросал в пламя кусочки хлеба, оставшиеся от ужина. Делал он это машинально, почти бессознательно — и вдруг замер, поймав себя на этом движении. Ритуал «кормления огня». Уот иччитэ — дух огня. Его дед всегда начинал и заканчивал день этим обрядом. А Баягал, выросший в интернате, учившийся в техникуме, считавший все это сказками для малограмотных старух, он делал это сейчас не задумываясь. Тело помнило то, что разум давно отринул.

— Расскажи, — негромко попросил Суханов, сидевший напротив. — Про этого... Аан Аргыл Ойууна. Что за легенда?

Баягал помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, медленно, словно вспоминая текст на полузабытом языке:

— В самом начале, когда Верхний мир еще не отделился от Нижнего, а боги Айыы ходили по земле, жил шаман. Сильнее его не было и не будет. Он мог поднять мертвого, пролежавшего в могиле три года. Мог вернуть зрение слепому, родившемуся без глаз. Люди шли к нему от Ледовитого моря до Саянских хребтов, и никого он не прогонял.

— Звучит не очень-то по-черному, — заметил Савельич, почесывая седую щетину.

— Потому что не черный и не белый, — ответил Баягал. — Он был первый. До разделения. До того, как свет и тьма стали врагами. Но Юрюнг Айыы Тойон, Создатель, услышал об этом шамане и послал вестников спросить: «Чьей силой ты творишь чудеса? И веришь ли в меня, творца вселенной?»

Пламя костра метнулось, выбросив сноп искр. Баягал проводил их взглядом.

— И шаман ответил: «Своею силой творю. И не верю в тебя». Тогда Создатель разгневался и повелел сжечь дерзкого. Сложили костер выше человеческого роста, привязали шамана к столбу. Горело его тело — а из дыма вылетали гады: змеи, жабы, ящерицы. Все твари Нижнего мира, что живут в теле черного колдуна. Огонь пожирал их, но одна лягушка успела выпрыгнуть. Спряталась в расщелине скалы. И от этой лягушки родились два духа: Хара Баргыйа Тойон — Чёрный Клокочущий Господин, и Кюн Кянгис Ойуун — Солнцененасытный. Это они, по преданиям, даруют миру великих шаманов и шаманок, насылая на избранников свою беспокойную силу.

Баягал умолк. Тишина, повисшая над костром, была плотной, как войлок. Любочка мелко крестилась, истово, часто. Даже Иван Дмитриевич, сохранявший на протяжении всего рассказа скептическое выражение лица, как-то сгорбился и пододвинулся ближе к огню.

— Сказки, — произнес он, но в голосе не было убежденности. — Красивые сказки. У каждого народа такие есть.

— Есть, — согласился Баягал. — Только я деда своего спрашивал: почему эту сказку нельзя рассказывать в сумерках? Почему старики, заслышав имя Аан Аргыл Ойууна, сплевывали через левое плечо?

— И что дед отвечал?

— Дед сказал: потому что имя — это тоже дверь. Произносишь имя, приглашаешь. А его лучше не приглашать.

В этот момент на дальнем склоне сопки что-то вспыхнуло. Не костер, свет был не желтый, не оранжевый, а холодный, синевато-белый, как от электросварки. Вспышка длилась не больше секунды, но все успели ее заметить.

— Гроза? — неуверенно предположил Суханов. — Шаровая молния?

— Нет туч, — отозвался Савельич. — Небо чистое.

Небо действительно было чистым. Августовское, высокое, глубокое — и совершенно безоблачное. Звезды, уже начавшие проступать на востоке, горели ровно, не мигая.

— Надо бы проверить, — начал Иван Дмитриевич, поднимаясь, но Баягал резким движением усадил его обратно.

— Не ходи, — голос проводника сделался чужим — ниже, глубже, с вибрирующими нотками. — Не ходи туда. Не сегодня.

— С какой стати ты мне указываешь? — начал было начальник, но осекся, встретив взгляд Баягала.

Глаза проводника изменились. Они по-прежнему оставались глазами молодого якута в выцветшей камуфляжной куртке, но в их глубине зажглось что-то древнее, тяжелое, усталое. То была тень огромного белого шамана, умиравшего семнадцать лет назад в поселке Чурапча — и не нашедшего достойного преемника.

— Трижды девять погремушек, — невнятно произнес Баягал. — Кыасаан. Они звенели на поясе деда. Я слышал этот звон во сне... всю жизнь слышал... Думал, просто память. А это зов.

Он поднес ладони к лицу, растер щеки, словно пытаясь проснуться.

— Гора зовет. Она всегда звала. Я думал, если уеду в город, если стану геологом, если не буду верить — отпустит. Не отпустило. — Он засмеялся невесело, одними губами. — Айыы ойууна киһини-сүөһүнү сиир. Белый шаман не ест людей и скот. Но если он отказывается от своего дара, духи мстят. Находят лазейку. И тогда белый шаман становится... хуже черного.

— Баягал, — твердо сказал Иван Дмитриевич, беря его за плечо. — Ты на ногах еле стоишь. Иди в палатку, поспи. Утро вечера мудренее.

Проводник поднял на него глаза — обычные, усталые, человеческие.

— Утром может быть поздно, — сказал он тихо. — Но вы правы. Лечь надо. Набраться сил.

Он ушел в свою палатку, и вскоре оттуда донеслось ровное дыхание спящего, или хорошо притворяющегося спящим.

Лагерь затих. Костер прогорел до углей, и Савельич, дежуривший первым, подкладывал в огонь сушняк через большие промежутки, больше для света, чем для тепла. Любочка уснула в своей палатке, Суханов возился с приборами, готовя их к завтрашнему профилированию. Иван Дмитриевич писал полевой дневник, делая пометки о странном поведении проводника, не для отчета, для себя, чтобы упорядочить мысли.