ЗАБЫТЫЕ

Он снова закашлялся, и этот приступ был долгим и мучительным. Он схватился за край стола, его тело сотрясали спазмы. Когда он наконец выпрямился, на его губах была розовая пена. Он вытер её тыльной стороной дрожащей руки.

— Заседание окончено, — прошипел он. — Выполнять приказы. Никаких отступлений. Кто отступит — будет расстрелян. Его семья — отправлена в лагерь. Германия должна выстоять. Провидение … — он запнулся, — …на нашей стороне.

Он резко развернулся и, не глядя ни на кого, заковылял обратно к стальной двери. Гюнше бросился открывать её. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.

В зале на несколько секунд воцарилась полная тишина. Потом кто-то тяжело вздохнул. Кто-то зажёг сигарету дрожащими руками. Генералы медленно расходились, не глядя друг другу в глаза. От приказов, только что отданных безумцем в том самом бункере, зависела теперь судьба миллионов — и их собственная.

Оберст фон Штауффенберг, всё это время молча стоявший у стола, слегка приоткрыл свой кожаный портфель, заглянул внутрь, и снова закрыл его. В его единственном глазу отразилась невыносимая тяжесть решения. То, что он видел и слышал, лишь укрепило его в мысли, что часы пробили. Для Германии. И для того человека за стальной дверью.

Берлин. Штаб обороны сектора «Цитадель». Апрель 1945 года

Воздух больше не пахнет хлоркой или табаком. Он был вытеснен тяжелым, сладковато-приторным запахом горящей штукатурки, расплавленного битума и тлеющей шерсти. Сквозь него пробивался едкий шлейф кордита — пороховых газов от орудийных выстрелов. Этот запах висел над всем городом, проникал сквозь закрытые окна и стальные двери, въедался в кожу и одежду.

Карты на стенах бункера, глубоко под развалинами Имперского министерства авиации, теперь были иными. Это были не оперативные карты фронта, а детальные, уличные планы Берлина. Каждый квартал, каждый канал, каждый парк был расчерчен цветными карандашами. Синие прямоугольники — батальоны фольксштурма. Красные крестики — позиции зенитных орудий, развернутых для стрельбы по танкам. Зелёные пунктирные линии — предполагаемые направления советских атак. Но эти линии уже не были «предполагаемыми». Они дышали огнём и сталью с востока, с юга, с севера.

Звуковой ландшафт был многослойным, как симфония ада. Его фундаментом был постоянный, гулкий, не стихающий ни на секунду грохот. Это работала советская артиллерия — тысячи стволов, от лёгких полковых пушек до тяжелых гаубиц и легендарных катюш. Этот грохот накатывал волнами, иногда сливаясь в единый непрерывный рокот, от которого содрогались стены и сыпалась штукатурка с потолка. Поверх него ложились очереди — резкие, сухие трески немецких пулемётов MG-42 и более глухие, тяжёлые очереди советских Дегтярёва и Горюнова. Временами всё это перекрывалось нарастающим воем пикирующих штурмовиков или тяжёлым, сокрушительным **БА-БАХ** попадания танкового снаряда в каменную кладку где-то на поверхности.

В штабе царила не паника, а какая-то лихорадочная, бесплодная суета. Офицеры связи, с лицами, почерневшими от усталости и копоти, подходили к столику радистов, брали ленту с последними донесениями, несли их к карте. Ленты были похожи на лепестки смертельного цветка.

«7:30. Сильные танковые атаки на участке Фридрихсхайн. 9-я рота фольксштурма уничтожена. Удерживаем станцию метро «Варшауэр штрассе». Запрашиваем патроны и фаустпатроны».

«8:15. Мост через Шпрее у Остбанхоф взорван по приказу. Связь с гарнизоном Трептов-парка потеряна. Слышна стрельба в районе газгольдеров».

«9:05. Русская пехота прорвалась через канал Ландвер. Ведут бои в здании почтамта на улице Принц-Альбрехт. Отряд СС «Нордланд» контратакует».

Каждый такой лепесток означал, что красная линия на карте съедала ещё один квартал, ещё один блок, приближаясь к самому центру — к Рейхстагу, к Кроль-Оперу, к самому этому бункеру.

Генерал Вейдлинг, комендант Берлина, стоял, скрестив руки, перед огромной картой. Его глаза были красными от бессонницы. Он слушал тихий доклад полковника:

— …запасы продовольствия на центральных складах исчерпаны. Боеприпасов для пехоты — на два, максимум три дня интенсивных боёв. Горючего нет. «Королевские тигры» 503-го батальона встали у Тиргартена — у них солярки хватит лишь чтобы развернуть башню. Фольксштурм вооружён в основном трофейным итальянским и французским оружием, часто без боеприпасов. Мальчишки из гитлерюгенда… они умеют заряжать фаустпатрон, но не умеют укрываться. Потери — восемьдесят, девяносто процентов в некоторых районах.

— Авиация? — глухо спросил Вейдлинг.

— Последний регулярный рейс «Юнкерса» с острова Рюген был сбит над Гатовом. Сейчас садятся только одиночки, ночью, на авеню Ист-Вест. Привозят ящики с железными крестами для награждений. Не медикаменты, не патроны — кресты.

Внезапно весь бункер содрогнулся от особенно близкого и мощного взрыва. С потолка посыпалась не штукатурка, а песок и цементная пыль. На мгновение погас свет, и его тут же сменили тусклые аварийные лампы. Где-то заскрежетал дизель аварийного генератора. По бетонному полу пробежала тонкая струйка воды — повреждён где-то трубопровод.

— Это уже в пределах Тиргартена, — констатировал кто-то в темноте. Голос был спокоен, почти будничен. Война научила их отличать калибры по звуку разрыва.

Из динамика над картой, шипя и потрескивая, донесся голос. Это была не шифровка, а открытая, отчаянная передача с какого-то передового НП, вероятно, с колокольни какой-то церкви:

— …alle sehen sie! Panzer! Viele Panzer! …они идут по Франкфуртер-аллее! Десятки! За ними пехота! Огонь! ОГОНЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! Vergeltungswaffe! Wo ist unser… — передача оборвалась в мощной помехе, за которой послышался лишь далёкий, нечеловеческий крик и нарастающий рокот дизелей.

Вейдлинг закрыл глаза. Vergeltungswaffe — оружие возмездия. Чудо-оружие. Теперь это была лишь горькая, издевательская насмешка, вырвавшаяся у гибнущего солдата. Не было никакого чуда. Были только «тридцатьчетвёрки» и «ИСы», методично, неумолимо перемалывающие последние очаги сопротивления. Красные были уже не просто ближе. Они были тут. Они ломали последние барьеры — не линии обороны, а барьеры психологические, барьеры самой реальности. Ещё вчера казалось, что бои идут на подступах. Сегодня они шли в соседнем районе. Завтра будут в этом бункере.

Полковник, не глядя на карту, прошептал, глядя в пустоту:

— Русские говорят по громкоговорителям. На ломаном немецком. «Берлинцы! Сдавайтесь! Война для вас кончена! Фюрер бросил вас!» И… и они правы, господин генерал. Он в своём бункере под Рейхсканцелярией. А мы здесь.

Вейдлинг ничего не ответил. Он смотрел на карту, на последний, крошечный островок, ещё отмеченный серо-полевым цветом Вермахта. Всё вокруг него уже было залито алым. Алый цвет приближался со всех сторон, сжимаясь в петлю. Он слышал его запах, чувствовал его грохот в подрагивающем бетоне под ногами. Оставалось только ждать, когда петля затянется окончательно. Тишина после грома, наступившая на мгновение после особенно мощного залпа, была страшнее самого грома. В ней слышалось только тяжёлое дыхание обречённых людей и назойливый, методичный скрежет часов на стене, отсчитывающих последние часы Тысячелетнего Рейха.

Фронт по Одеру. Февраль 1945 года.

Зима в этом году была не русской, не немецкой — она была чудовищной, всеобщей. Снег, выпавший ещё в январе, превратился в плотную, зернистую массу, пропитанную копотью, соляркой и пеплом. Он не сверкал, а лежал грязно-серым саваном над всей Восточной Европой. Деревья вдоль дорог, некогда образцовые немецкие лесонасаждения, стояли чёрные, безжизненные, с обрубленными ветками — их срезало осколками или сожгло напалмом. Воздух был плотным и едким от непрерывных пожарищ: горели хутора, горели склады, горели подбитые танки, выбрасывая в низкое свинцовое небо густые, маслянистые столбы чёрного дыма.