ЗАБЫТЫЕ

Глава 1

ЗАБЫТЫЕ

1937. Земля Королевы Мод

Это не снег, каким его знают в умеренных широтах – мягкий, пушистый, временный. Нет. Это иное состояние материи, вечная и безжалостная субстанция. Он не падает с неба, он рождается из самого воздуха, из ледяного дыхания планеты. Мелкая, колючая пыль, которую полярники называют снежной пылью, несется горизонтально, гонимая ветром, что режет не хуже заточенной стали. Она забивается в малейшую складку одежды, скрипит на зубах, слепит глаза, стирает границы между землей и небом, между реальностью и белой мглой. Это не метель, это стерилизация пространства, попытка холода стереть все живое, все цветное, все имеющее форму.

Под этой летучей белизной – лед. Не лед озерный, прозрачный и хрупкий. Это ледниковая броня, панцирь континента. Тысячелетиями копился он, слой за слоем, уплотняясь под собственным весом, пока не превратился в синевато-молочный монолит. Он не просто лежит – он давит. Его поверхность – не гладкий каток, а поле битвы титанов. Торосы, вздыбленные глыбы высотой с дом, чернеющие синими провалами трещины, уходящие в абсолютную, беззвучную темноту. Лед скрипит, стонет, издает внезапные пушечные выстрелы – это лопаются внутренние напряжения. Звук здесь не гаснет, а странствует в кристально сухом воздухе, обретая зловещую отчетливость.

Холод. Здесь нет минус сорока. Здесь есть пятьдесят ниже нуля и это только начало, только легкая прохлада перед лицом настоящего мороза, который может упасть до шестидесяти и ниже. Этот холод – не просто отсутствие тепла. Это активная, агрессивная сила. Он выжимает жизнь из каждого атома. Дерево становится хрупким, как стекло, и ломается со звоном. Металл обжигает голую кожу, прилипая к ней. Дыхание застывает в воздухе ледяным туманом и оседает инеем на лице, на бровях, на меховой оправе капюшона. Молчание здесь тоже порождение холода. Он поглощает звук, делает мир немым, завораживающе-беззвучным, пока ветер не взвоет снова.

И на этом фоне – люди. 1937 год. Земля Королевы Мод – далекий, почти мифический сектор Антарктиды, о который лишь задевали корабли китобоев и редкие экспедиции. Но в этом году сюда пришла Третья германская антарктическая экспедиция под руководством Альфреда Ричера. На борту катапультного корабля «Швабенланд» – не просто исследователи, а машина идеологической и научной экспансии. Они прилетели сюда на двух огромных летающих лодках Dornier Wal, «Борей» и «Пассат», которые запускали с палубы с помощью паровой катапульты.

Представьте их, этих людей в грубых шерстяных и меховых одеждах, с лицами, обветренными до состояния старой кожи. Они разбивают лагерь на шельфовом леднике. Их палатки, яркие пятна на бесконечной белизне, кажутся дерзким, почти кощунственным жестом. Они устанавливают анемометры, термографы, вехи для измерения движения льда. Их радиоантенны, натянутые на мачтах, – тонкие нити, связывающие этот ледяной ад с большим миром, с Берлином, где уже пахнет другой, политической грозой.

Их самолеты, эти неуклюжие с современного взгляда птицы из гофрированного дюраля, с открытыми кабинами, поднимаются в небо. Летчики, облепленные приборами и фотокамерами Zeiss, дрожат от холода, пробирающегося сквозь отапливаемые комбинезоны. С высоты в сотни метров Земля Королевы Мод открывается как гигантская, испещренная шрамами мраморная плита. Они делают десятки тысяч аэрофотоснимков, методично, по квадратам, картографируя неизвестное. Каждый щелчок затвора – это освоение, присвоение. Они сбрасывают вымпелы со свастикой – металлические стрелы с оперением, которые должны вонзиться в лед и заявить: здесь были мы.

Их глаза видят то, чего не видел до них никто: целые горные хребты, выступающие из ледового панциря, как костяной хребет планеты. Глубокие, уходящие вглубь материка долины. Они дают им названия: горы Мюлига-Хофмана, хребет Кольберх… Это тоже акт колонизации, нанесение на карту своих меток.

Но Антарктида не сдается просто так. Внезапный шквал может накрыть лагерь, рвать палатки и уносить снаряжение в белое небытие. Трещина может раскрыться прямо под складом с горючим. Моторы самолетов капризничают на лютом морозе, масло густеет до состояния пасты. Темнота полярной ночи еще не наступила , но туман может налететь мгновенно, превратив мир в молочную, непроницаемую сферу, где теряется всякое ощущение верха и низа.

И все же они работают. Геологи молотками отбивают образцы древнейших пород, с трудом отличимые от самого льда. Метеорологи каждые три часа, превозмогая дрему и онемение пальцев, снимают показания. На маленькой станции кипит своя, сжатая до размеров палатки, жизнь: пайки, короткий сон, бесконечные разговоры о доме, о тепле, о пиве. И все это – под неусыпным оком льда и неба.

Эта экспедиция была одной из многих ниточек, которые человечество кидало на теле Антарктиды в ту эпоху. Но она была особенной. Она была техничной, стремительной, оснащенной по последнему слову техники. Она несла в себе дух своего времени – дух тотального изучения, подчинения и присвоения. Они искали не только знания. Они искали… возможности. Места для китобойных баз. Мифические земли, богатые углем или минералами. Пространство для мифа о жизненном пространстве, который уже начинал клубиться в центре Европы.

Снег, лед и холод Земли Королевы Мод были в 1937 году безмолвными свидетелями этой странной, двойственной деятельности. Чистой науки, измеряющей толщину льда и направление ветра. И науки, поставленной на службу нарождающемуся Левиафану, чьи тени уже легли на карты мира, которые эти люди так старательно уточняли. Они фотографировали лед, а история фотографировала их – маленькие, упрямые фигурки на краю света, на пороге эпохи, которая скоро погрузит весь мир в огонь, куда более страшный, чем любой полярный холод.

Лагерь. Шельфовый ледник, Земля Королевы Мод.

Лагерь представлял собой насильственную, крошечную царапину на монолитном лике льда. Две прямоугольные палатки-барака, из толстого брезента на деревянных каркасах, стояли, намертво вмороженные в поверхность и обтянутые дополнительными полотнищами от ветра. Их приземистые силуэты казались неестественными, как инопланетные саркофаги, брошенные на белую пустыню.

Главный звук здесь, помимо вечного посвиста ветра в растяжках, – это тяжёлый, неровный храп дизель-генератора. Он стоял в отдельном щитовом домике, собранном, как детский конструктор. Из его выхлопной трубы валил чёрный, густой дым. Он не рассеивался, а ложился на белый снег грязным, коптящим сажей пятном – первым и единственным признаком человеческого загрязнения на сотни миль вокруг. Этот запах солярки и горячего металла был здесь запахом жизни, тепла, связи с миром машин и сил.

Рядом, аккуратными, пугающе уязвимыми пирамидами, стояли бочки с топливом. Ярко-красная краска на их боках выгорела и облезла от мороза. На каждой было жёстко отштамповано: «KRAFTSTOFF. FEUER GEFAHR». Метель наносила на их заиндевевшие бока причудливые, похожие на барельефы, узоры из инея. Каждая бочка была стратегическим запасом, мерой их автономности. Без этого запаха, без этого чёрного дыма – смерть.

Из-за угла барака, надсадно скрипя по насту, появился Курт, механик, таща за собой сани-волокуши с парой бочек. Его лицо, обмотанное шерстяным шлемом, было похоже на замёрзший гриб, из которого торчали только глаза, красные от напряжения.

— Шмидт! — крикнул он, его голос сорвался на сиплый басок в сухом воздухе. — Ещё два дня, и я буду целовать каждую из этих дрянных бочек! Конденсат в фильтрах — сплошной лёд. Двигатель «Борея» чихает, как старик с глотком шнапса!

Из двери барака показался обер-лейтенант Шмидт, начальник полевого отряда. Человек с лицом топографа – жёстким, обветренным, с постоянной прищуренностью от созерцания бесконечных белых просторов.