ЗАБЫТЫЕ

Берлин. Фюрербункер. Июль 1944 года.

Воздух в каземате был не воздухом, а густым, спёртым составом из запахов: едкой хлорки, которой драили бетонные стены, дешёвого табака, пролитого коньяка, пота от шерстяных мундиров и подспудного, неуловимого запаха страха. Страх здесь был почти осязаем, как влажная плёнка на коже. Он висел в клубах сизого дыма, исходил от дрожащих рук, державших сигареты, прятался в тенях под запавшими глазами.

Конференц-зал, если это помещение шириной в четыре и длиной в десять метров можно было так назвать, был забит людьми. Золото и серебро погон, алые лампасы, ромбы и дубовые листья на воротниках — весь цвет, вся верхушка Вермахта и СС, что ещё оставалась в Берлине и не была на фронтах. Они стояли тесными группами, перешептывались, вздрагивая при каждом новом звуке из репродуктора — сводки с востока шли одна за другой, и каждая была горше предыдущей.

Карты. Их было везде. На огромном дубовом столе, заваленном окурками и стаканами, на мольбертах, на стенах. Карты Восточного фронта, утыканные флажками, большая часть которых сейчас не обозначала позиции, а отмечала места катастроф. Тонкие красные стрелы советских прорывов глубоко вонзались в тело Рейха. Белосток… Минск… Вильнюс… На карте это были названия, здесь, в бункере — места гибели целых армий, окружённых и стиснутых в «котлах».

Генерал-полковник Гудериан, начальник Генштаба сухопутных войск, стоял, скрестив руки, у карты группы армий «Центр». Его лицо, обычно резкое, как топор, теперь было землистым, с глубокими складками у рта.

— Они не удержат Витебск, — тихо, но чётко сказал он генералу от инфантерии, стоявшему рядом. — Четвёртая армия уже разрезана надвое. Модель требует разрешения на отход за Березину.

— Фюрер не разрешит, — так же тихо ответил тот. — Он приказал удерживать каждый город.

— Тогда Модель потеряет не только город, но и армию. А через месяц русские будут под Варшавой.

В углу, у репродуктора, столпились офицеры из штаба Люфтваффе. Их разговор был ещё мрачнее.

— …бензина хватает на две, максимум три вылета на эскадрилью в день. Промышленность… — Офицер понизил голос до шёпота. — Шпеер докладывает, что синтетические заводы в Леуне снова бомбили. Выход упал на сорок процентов.

— А русские летают, как голодные мухи. Целые тучи. Истребителей… у нас нет истребителей. Все на Западе, против американских «Летающих крепостей».

Дверь в зал открылась, и вошёл новый человек — оберст фон Штауффенберг, начальник штаба армии резерва. Его лицо было бледно и собрано, единственный глаз (второй он потерял в Тунисе) холодно скользнул по собравшимся. Под мышкой он нёс портфель из толстой коричневой кожи. Несколько человек кивнули ему, другие отвели взгляд. В воздухе повисло новое, ещё более тяжёлое напряжение. Штауффенберг отошёл к столу, как будто изучая карту.

В этот момент из динамика хрипло прозвучал голос диктора:

— …с боями оставлен город Барановичи. Войска вермахта и войск СС ведут упорные оборонительные бои, нанося врагу огромные потери…

— Ложь! — кто-то хрипло выругался в толпе. — Огромные потери несем мы! Целые дивизии просто исчезают!

Внезапно все разговоры смолкли. Замерли даже офицеры у репродуктора. Взгляды устремились на массивную, обитую сталью дверь в дальнем конце зала. Она была приоткрыта всегда, но сейчас из неё вышел адъютант, штандартенфюрер СС Отто Гюнше. Его идеально выглаженная чёрная форма, его выправка казались насмешкой над помятыми мундирами генералов.

— Господа, — его голос был громким, металлическим, режущим гнетущую тишину. — Фюрер.

В зал вошёл Адольф Гитлер.

Тишина стала абсолютной. Слышно было только шипение больших ламп дневного света да собственное дыхание. Все вытянулись по стойке «смирно», руки по швам. Десятки глаз уставились на ту фигуру, что медленно, немного раскачиваясь, шла к столу.

Он был тенью того человека, что восторженные толпы видели на съездах партии. Мундир фельдграу висел на нем мешком, подчёркивая согнутые, будто ссутуленные плечи. Лицо было землисто-серым, дряблым, с глубокими, синими тенями под глазами. Левая рука, которую он всегда держал за поясным ремнём или сжимал в перчатке, теперь мелко и непрерывно дрожала — он пытался скрыть это, прижимая её к бедру, но дрожь передавалась складкам мундира. Правая рука, которую он иногда резко вскидывал в ораторском жесте, теперь была согнута в локте и прижата к груди, будто ему было холодно. Его волосы, знаменитая чёлка, были жирными и неопрятными. Но самое страшное были глаза. Глаза, в которых когда-то горел гипнотический, фанатичный огонь, теперь были тусклыми, водянисто-голубыми, с расширенными зрачками. В них читалась непроходящая усталость, боль и — нарастающая, бешеная подозрительность.

Он дошёл до стола, опёрся на него обеими руками, склонившись над картой. Его взгляд, медленный, тяжёлый, пополз по флажкам и линиям.

—Heil, mein Führer— громко, хором прозвучало приветствие.

Гитлер медленно поднял голову. Он не ответил на приветствие. Его губы, бледные и тонкие, дёрнулись.

— Генералы, — его голос был неожиданно тихим, хриплым, но он нёсся в гробовой тишине, как гром. — Вы принесли мне новые карты. Карты отступления. Карты предательства.

Он выпрямился, откинув голову назад.

— На Востоке! — он резко ударил кулаком по карте, заставив стаканы задрожать. Голос его внезапно сорвался на высокую, визгливую ноту. — Там, где немецкий солдат проливает кровь, где он стоит насмерть против азиатских орд, у него в спину — удар! Удар своих же генералов! Трусов и предателей! — Он закашлялся, судорожно глотая воздух. Адъютант незаметно подвинул к нему стакан с водой, но Гитлер отшвырнул его рукой. Стакан разбился о бетонный пол. Звон стекла прокатился по залу.

—Mein Führer, — осторожно начал Гудериан, делая шаг вперёд. — Ситуация с группой армий «Центр» требует стратегического решения. Мы должны сократить линию фронта, позволить Моделю…

— Модель? — перебил его Гитлер, и его голос снова стал шипящим, ядовитым. — Модель воюет! Он не отступает, как некоторые! — Его взгляд, полный ненависти, скользнул по лицам генералов. — Я знаю вас! Знаю ваши салоны, ваши заговоры! Вы хотите сдать Берлин? Сдать Германию? Чтобы русские насиловали ваших жён и дочерей? Нет! — Он закричал, и слюна брызнула с его губ. — Нет отступления! Ни шагу назад! Каждый город — крепость! Каждый дом — опорный пункт! Они утонут в своей же крови!

Он замолчал, тяжело дыша. Левая рука дергалась теперь с такой силой, что он схватился за неё правой, пытаясь удержать. Потом он снова наклонился над картой, его палец с обгрызанным ногтем ткнул в район Восточной Пруссии.

— Здесь… здесь мы соберём их в мешок. Новая группа армий «Висла». Мы ударим с севера… — он водил пальцем по карте, описывая несуществующие, гигантские окружения. — Мы отрежем эти клинья… отбросим их за Днепр к зиме.

Генералы молчали. Они обменялись краткими, полными отчаяния взглядами. То, что говорил фюрер, не имело ничего общего с реальностью. Это был бред истощённого, больного человека. Но сказать это означало подписать себе смертный приговор.

— Оружие! — вдруг воскликнул Гитлер, и в его глазах на мгновение вспыхнул прежний огонь. — У нас есть новое оружие! Чудо-оружие! Фау-1 уже бьёт по Лондону! Скоро Фау-2! А потом… потом то, о чём они и не мечтали! — Он говорил о ядерной программе, о «Урановом проекте», но даже здесь, в этом кругу, слова были туманны и полны мистики. — Мы сокрушим их города! Мы обратим время вспять! Германия восстанет из пепла, как феникс! И те, кто не верит… — он обвёл зал своим безумным взглядом, — те — предатели. И предателей ждёт только одно. Народный суд. Позорная смерть.