ЗАБЫТЫЕ

— Тушить нечем! Всё сгорит! — закричал Фогель. Его обычно спокойные глаза были дикими. — Надо уходить! Сейчас!

Шмидт окинул взглядом ситуацию. Военный расчёт был безжалостен. Ханс погиб. Второй, молодой учёный-метеоролог, которого звали Петер, лежал неподвижно недалеко от входа — в него, видимо, угодил летящий обломок. Он не подавал признаков жизни. Остальные семеро в шоке, но на ногах. Огонь. Ветер. Потеря энергии. Гибель базы неминуема.

Приказ созрел в его голове, холодный и чёткий, как лезвие.

— Эвакуация! — заорал он, перекрывая грохот огня и ветра. — Всем в барак! Брать только аварийные наборы, документы, плёнки! Всё остальное — бросить! Пять минут! Фогель, веди людей к «Борею»! Надо попытаться взлететь!

— Взлететь в это?! — Фогель указал на небо, где буря смешалась с чёрным дымом.

— Или сгорим здесь! У него больше шансов, чем у нас пешком! Быстро!

Они бросились назад, в барак, уже затягиваемый едким дымом. Началась лихорадочная, безумная суета. Выбрасывались ящики с продовольствием, личные вещи, спальные мешки. Всё, что имело вес. Шмидт вскрыл сейф, вытащил папки с первичными журналами, картами, кодами. Эрнст, рыдая от отчаяния и ярости, сгрёб в металлический термокейс все кассеты с плёнками, в том числе те, на которых были странные структуры. Его руки тряслись.

— Всё? — орал Шмидт.

— Всё! — крикнул Эрнст, прижимая кейс к груди, как ребёнка.

— Тогда пошли!

Они выбежали, согнувшись, в кромешный ад. Теперь он был трёхцветным: белый снег, чёрный дым, оранжевый огонь. Ветер гнал на них тучи искр и едкой гари. Бежать к «Борею», стоявшему под прикрытием ледяной гряды, было похоже на пересечение чистилища. Их швыряло, слепило, они падали, поднимались, спотыкались о торосы, невидимые в снежной круговерти. За спиной оставалось зарево горящей базы, их дома за последние недели, теперь превращавшегося в погребальный костёр всего их труда.

Фогель и Курт первыми добрались до летающей лодки. Она вся была покрыта толстенным слоем наледи, её растяжки гудели, как струны расстроенной гитары.

— Запускай! — закричал Шмидт, помогая затаскивать раненого в салон.

— Ты с ума сошёл! В такую турбулентность! Обледенение! — кричал Курт, но его руки уже работали, откалывая лёд с клапанов.

— Или мы взлетим, или нас тут найдут весной, как ледяные мумии! — парировал Фогель, вскакивая в кабину пилота. — Все на борту? Крепиться!

Запуск двигателей был подобен чуду. Они схватились, заглохли, снова схватились с протестующим воем. «Борей» дрожал, как в лихорадке, его пыталось сорвать с растяжек и колодок. Из салона, через заиндевевшие иллюминаторы, было видно, как огненное зарево базы начинало меркнуть, поглощаемое снежной стеной. Но оно успело сделать своё дело.

— Отдай концы! — скомандовал Фогель.

Последние канаты отбросило. «Борей», ещё не набрав скорости, начало разворачивать боковым ветром, он заскользил к опасным торосам.

— Давай, давай, детка, поднимайся! — бормотал Фогель, выжимая штурвалы от себя.

Перегруженная, обледеневшая машина с нечеловеческим усилием оторвалась от льда, провалилась, ударившись о снежный наст, и снова, сделав последний рывок, пошла вверх, ныряя в слепящую, бьющую снежной дробью темноту.

Полёт до «Швабенланда» был самым страшным часом в их жизни. Самолёт бросало, как щепку, он падал в воздушные ямы, содрогался от ударов. Обледенение нарастало быстрее, чем её успевали сбивать. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь стуком зубов, хрипом раненого и короткими, отрывистыми командами Фогеля. Когда сквозь снежную мглу вдруг показались огни большого корабля, а из радиоприёмника пробился голос вахтенного с «Швабенланда», казалось, никто не поверил. Это казалось миражом.

«Борей», почти неуправляемый, на последних каплях горючего и удаче, плюхнулся на воду рядом с бортом катапультного судна. Его сразу же начали затягивать на борт кранами. Людей, полумёртвых от холода, шока и ужаса, вытаскивали из искорёженного, обгоревшего с одного борта салона.

На капитанском мостике «Швабенланда» Альфред Ричер, руководитель экспедиции, выслушал лаконичный, сжатый доклад обер-лейтенанта Шмидта. О гибели двух человек. О потере базы. Об уничтожении большей части оборудования. О спасённых материалах.

— Координаты нового… геологического образования уточнены? — спросил Ричер, глядя куда-то за борт, в бушующую тьму.

— Да, герр доктор, — ответил Шмидт, стоя по стойке смирно, хотя его колотила дрожь. — И имеются фотоснимки. Высокого качества.

— Это хорошо, — сказал Ричер без эмоций. — Потери в таких условиях… ожидаемы. Вы сделали всё возможное. Экспедиция завершена. Мы отходим на север, в Аргентину.

Когда Шмидт вышел, Ричер долго смотрел на свежую, ещё влажную фотографию, лежащую на столе. На ней, в обрамлении снега и скал, чётко читались неестественно правильные геометрические формы. Он аккуратно положил её в папку, рядом с отчётом о сбросе вымпелов. Несколько недель назад эти вымпелы казались главным итогом. Теперь они были просто отметками на карте, ведущими к чему-то бесконечно более важному и тревожному.

«Швабенланд» дал ход, медленно разворачиваясь против волны, уходя от побережья Земли Королевы Мод. За кормой, в кромешной тьме бури, оставались два ледяных могильника, догорающие обломки мечты о зимовке, и тёмные, засыпаемые снегом скалы, хранящие тайну, которая теперь уплывала на север вместе с кораблём, запертая в стальном сейфе и в памяти семи выживших. Антарктида, отвоевав две жизни и лагерь, вновь погрузилась в своё вечное, безмолвное ожидание. Она раскрыла одну свою тайну, но сделала это так, словно предупреждала: заглядывать дальше — смертельно опасно.

А в трюме, среди ящиков с образцами пород и сводками погоды, лежал ничем не примечательный термокейс. В нём, запечатлённые на целлулоидной плёнке, спали, ожидая своего часа, тени древних камней, которые не должны были иметь таких прямых углов.

Архив. Берлин. Август 1939.

Лейтенант Фридрих Вольф стоял в длинном, пыльном коридоре подземного хранилища Имперского архива в Шпандау. Воздух пах старым картоном, пылью и сыростью. Перед ним, на столе у господина в строгом гражданском костюме, лежали его ящики.

— Итак, лейтенант, — сказал архивариус, просматривая опись. — Полевые журналы экспедиции «Швабенланд», картографические материалы станции … и вот это? — Он ткнул пальцем в коробки с плёнками.

— Аэрофотоснимки геологических аномалий, сделанные в ходе последнего вылета, — чётко отчеканил Вольф. — Требуют изучения специалистами.

— Геологические аномалии, — безразлично повторил архивариус, делая пометку. — Поставлены на учёт. Номер фонда 7/39/А-211, подсекция «К». Ваше личное дело, лейтенант, уже передано в отдел кадров Люфтваффе. Ожидайте нового назначения.

— А изучение материалов? — не удержался Вольф. — Там есть… необычные структуры.

Архивариус посмотрел на него поверх очков.

— Лейтенант. Сегодня утром в *Volkscher Beobachter* вышла статья о провокациях Польши на границе. В штабе ОКВ идут круглосуточные совещания. У геологов из общества *«Ahnenerbe»* сейчас иные приоритеты — Тибет, Кавказ. Ваши антарктические скалы… — Он махнул рукой. — Zurückgestellt. Отложены. Возможно, к ним вернутся после окончательной победы. У Рейха сейчас…. Другие заботы.

Вольф вышел на улицу. Берлинский воздух был тёплым, густым от запаха асфальта и выхлопных газов. Где-то далеко, на краю света, лежала груда обгоревших бараков и вмёрзшие в лёд тела. А здесь, в подземелье, в ящике под номером 7/39/А-211-К, лежали плёнки, запечатлевшие тайну, которой не было дела до свастик, вымпелов и самого Третьего Рейха. Секреты Антарктиды погрузились в архивное небытие — туда, откуда почти ничто не возвращалось. Через три недели началась война.