ЗАБЫТЫЕ

— Да. Две кассеты. Почти всё.

— Тогда наш вылет завершён. Фогель, курс на базу.

«Борей» развернулся, набирая высоту. Последний взгляд на открывшуюся картину: тёмный, геометрический шрам у подножия исполинской скалы, уже постепенно скрываемый новой дымкой снега, который ветер начинал наносить обратно на свежий срыв. Ещё несколько часов — и всё снова скроется под белой пеленой. Возможно, на века.

Обратный путь прошёл в гробовом молчании. Только рёв моторов и вой ветра. Каждый был погружен в свои мысли. Эрнст лихорадочно проверял кассеты, убирая их в специальный термофутляр. Вилли с маниакальной точностью перепроверял координаты. Курт мрачно смотрел на приборную панель, думая о чем-то своём. Фогель пилотировал машину с автоматической, холодной точностью.

Только когда внизу показались огни их лагеря, Шмидт нарушил тишину.

— Никто ни слова. Ни по радио, ни в личных журналах. До доклада Ричеру. Мы видели интересный геологический феномен. Образование, похожее на базальтовые столбы. И всё. Ясно?

Опять кивки. Но в глазах у каждого горел один и тот же немой вопрос, который висел в воздухе, гуще снежной пыли: что, чёрт возьми, это было?

В бараке, запертые войной стихии снаружи, они сидели над снимками. Эрнст проявил их в походной лаборатории — маленькой затемнённой палатке. Изображения были зернистыми из-за плохого света, но на них было видно достаточно. Чёткие, резкие тени подчёркивали прямые углы, неестественные плоскости.

— Выветривание, — упрямо повторил Курт, глядя на отпечаток.

— Слишком правильное, — тихо сказал Эрнст. — Слишком… спроектированное.

— Это Антарктида, — глухо произнёс Шмидт, зажигая сигарету. Дым клубился в свете лампы. — Здесь всё возможно. И ледяные пещеры, и горы, похожие на замки. И скалы, которые кажутся рукотворными. Наш разум ищет знакомые формы. Это обман зрения, усиленный необычным ракурсом и обвалом.

— А координаты? — спросил Вилли. — Что с ними делать?

— Внести в общий отчёт. Как точку интересного геологического образования. Для будущих экспедиций.

Он сказал это твёрдо, как приговор. Но, глядя на тени, ложившиеся от блоков на свежий снег на фотографии, он и сам не верил до конца в свои слова. Где-то в глубине души холодный, аналитический ум обер-лейтенанта Шмидта уже составлял другой, секретный отчёт. Отчёт не для Общества полярных исследований, а для совсем других кабинетов в Берлине. Отчёт, который начинался бы словами: «В ходе выполнения картографической задачи обнаружены аномальные формации, требующие дальнейшего, крайне засекреченного изучения…»

А за стенами барака ветер выл, занося снегом следы их сегодняшнего вылета, медленно и неумолимо погребая под новыми слоями и вымпел, который вызвал обвал, и странные тёмные структуры у подножия скалы. Но координаты уже были записаны. И плёнки — спрятаны. Семена сомнения и тайны были посажены в вечную мерзлоту. И они уже начали прорастать ледяными, неудобными вопросами в головах у замёрзших, усталых людей, сидевших в крошечной точке тепла посреди бескрайнего, безразличного и, возможно, хранящего невообразимые секреты, холода.

Спокойствие после полёта было обманчивым. То самое «окно», что они использовали, оказалось не просветом, а глазом бури. К вечеру барометр рухнул, словно брошенный с обрыва. Ветер, стихавший днем, не просто вернулся — он пришёл с утроенной яростью, как живое, древнее существо, разбуженное и оскорблённое их дерзкими полётами.

Первым делом он выл. Это был уже не вой, а низкочастотный гул, от которого дрожали стены барака и лязгали котелёк на печке. Затем в гуле появились удары — тяжёлые, мерные, словно гигантский кузнец бил молотом по ледяной наковальне планеты. Это торосы начинали двигаться, ломаться, сталкиваться под напором не воздуха, а целой атмосферной массы, обрушившейся на этот сектор побережья.

— Штормовой, за сто километров в час, — крикнул Фогель, едва перекрывая грохот. Его лицо было жёстким. — Это уже не погода. Это катастрофа.

Шмидт кивнул. Мысли о странных скалах отступили перед лицом немедленной угрозы. Все их действия теперь свелись к базовым инстинктам: сохранить тепло, свет, связь.

— Курт, генератор! Усилить крепления, проверить щит! Вилли, попробуй выйти на «Швабенланд», доложить обстановку! Остальные — крепить всё, что не привинчено!

Курт, накинув поверх меховой куртки промасленный брезентовый плащ, выскочил в ад. Ветер тут же подхватил его и швырнул на груду ящиков. Он поднялся, сплюнув кровь и снег, и пополз к щитовому домику, где храпел их источник жизни — дизель. Мир свелся к белому кошмару. Снег бил не хлопьями, а сплошной, ледяной струёй песка, стирающей всё на своём пути. Видимость была нулевой. Ориентировался он только на чёрный сгусток дыма из трубы и на смутный рёв мотора, заглушаемый рёвом стихии.

Внутри щитового домика тряслось и гудело. Лампочка, свисавшая с балки, металась, как маятник сумасшедших часов. Курт бросился проверять крепления генератора к полу — мощные болты, вмороженные в деревянный настил. Один из них, тот, что был ближе к стенке, уже заметно вырвало из сучковатой доски. Металл скрипел, дизель прыгал на своих амортизаторах с опасной амплитудой.

— Verdammt nochmal! — проревел он, хватая гаечный ключ. Нужно было срочно зафиксировать, подложить клинья, что угодно!

Он выскочил наружу, чтобы схватить обрезок бруса, валявшийся рядом. И в этот момент произошло два события почти одновременно.

Снаружи, в двадцати метрах, возле пирамиды бочек с топливом, возникла фигура другого механика, молодого парня по имени Ханс. Он, исполняя приказ Шмидта, пытался дополнительно обвязать бочки канатом, чтобы их не унесло. Ветер рвал верёвку из его рук, бочки, весом под двести килограмм каждая, сдвигались с места, угрожаючительно поскрипывая.

И внутри щитового домика сорвавшийся с крепления генератор сделал последний, отчаянный прыжок. Его рама перекосилась, горячий выхлопной патрубок с оглушительным лязгом ударил по тонкой стенке домика, пробив её. Раскалённый металл влетел прямо в бочку с запасным топливом, стоявшую снаружи у стены для быстрой дозаправки.

Раздался не взрыв, а скорее тяжёлый, глухой хлопок который всё равно был слышен даже сквозь вой урагана. За ним последовала ослепительная вспышка оранжево-жёлтого пламени, которое ветер мгновенно раздул в гигантский, рвущийся факел. Огненный язык лизнул стенку домика, дерево вспыхнуло, как спичка. Но хуже всего было то, что ударная волна и куски горящего металла дождём полетели на пирамиду основных бочек.

Первая бочка, которую облило горящей соляркой, взорвалась. Затем вторая. Цепная реакция. Огненные шары, неестественные и чудовищные в этой белой пустоши, взмывали в небо, разрывая снежную пелену. Грохот взрывов сливался в непрерывный рёв. Море огня, чёрного дыма и раскалённых обломков разлилось по льду, пожирая снег, плавя лёд, создавая жуткие, шипящие фонтаны пара, которые тут же срывало ветром.

Курта, выбежавшего из уже пылающего домика, отбросило взрывной волной. Он упал, оглушённый, чувствуя, как жар опаляет лицо даже сквозь метель. Он видел, как фигура Ханса исчезла в эпицентре первого взрыва, растворилась в огненном вихре. Это было мгновение. Просто не стало человека.

Из барака вывалились все. Шмидт, Фогель, Эрнст, остальные. Они застыли в ужасе, вжавшись в стену от чудовищного жара, который вдруг стал страшнее холода. Оранжевое зарево освещало бушующую снежную тьму, отбрасывая гигантские, пляшущие тени торосов. Это было сюрреалистично, невозможно: адское пламя посреди ледяного ада.

— Ханс! — закричал кто-то.

— Генератор! Связь! — проревел Шмидт, его разум уже переключался с шока на оценку катастрофы. Пламя перекидывалось на склад с запасными частями, рядом с бочками. Ещё минута — и огонь доберётся до самого барака. А без генератора — темнота, смерть от холода, потеря связи. И этот ветер… он гнал огонь прямо на них.