ЗАБЫТЫЕ

Подготовка «Борея» в таких условиях была подвигом. Курт и его помощники орудовали паяльными лампами и тряпками, соскабливая наледь с крыльев и стабилизаторов. Ветер пытался вырвать инструменты из рук, валил с ног. Двигатели заводились с надрывным, нездоровым кашлем.

Но они взлетели. «Борей», тяжелый от обледенения, с трудом набрал высоту, проваливаясь в воздушные ямы. Салон трясло, как в лихорадке. Эрнст, бледный как снег за иллюминатором, крепче вцепился в края люка. Шмидт молча проверял крепления четырёх оставшихся вымпелов. Сегодня они казались особенно тяжелыми, почти ритуальными.

Первые три точки прошли по отработанному, нервному сценарию. Ветер швырял машину, сбивая прицеливание. Вымпелы сбрасывали почти наугад, полагаясь больше на расчётные координаты, чем на визуальный контакт с землей, которая мелькала в разрывах снежной пелены то белым полем, то чернеющими пятнами скал. Каждый сброс сопровождался короткой, отрывистой командой Шмидта, щелчком камеры Эрнста и сдавленным «Координаты записаны» от Вилли. Работа была, но праздника не было. Было напряжение струны, готовой лопнуть.

— Идём на дельту, — голос Фогеля в шлемофоне был напряженным. — Самая дальняя. За этими горами. Приготовьтесь к турбулентности.

Они летели вдоль линии гигантских, заснеженных скал, нунатаков, которые теперь, в этом рассеянном свете, выглядели как замки снесённых ледяных королей. Вершины их терялись в низкой облачности. Это была граница неизвестного, последний рубеж их карты.

— Вижу ориентир! — крикнул Фогель. — Пик, похожий на корону. Справа по курсу. Точка дельта должна быть у его подножия, на плато.

Он развернул «Борей», борясь с шквальным боковым ветром. Внизу открылось небольшое, относительно ровное плато, прижатое к отвесной скальной стене. Снег на нём лежал неровным, толстым одеялом, надутым причудливыми сугробами.

— Идеальное место для последнего гвоздя, — сквозь зубы процедил Шмидт. — Приготовься, Эрнст.

— Готов.

— Сейчас!

Шмидт толкнул вымпел. Тяжёлая стрела пошла вниз. И в этот момент случилось то, чего не было раньше за все недели полётов. Неожиданный, яростный вертикальный порыв ветра — «воздушная яма» наоборот — подхватил «Борей» и швырнул его вверх. Машина задрожала. Одновременно этот же бешеный поток ударил по летящему вымпелу.

Все, затаив дыхание, смотрели вниз. Вымпел, который должен был вонзиться в центр плато, вдруг сбился с курса. Его стабилизатор закрутило, и он, перевернувшись, понёсся в сторону скальной стены, на большой скорости.

— Verdammt! — выругался Фогель.

Вымпел ударился не о камень, а о верхний козырёк глубокого снежного надува у самой кромки скалы. Удар был неслышен, но они увидели, как от точки удара во все стороны побежали тонкие, чёрные трещины.

Наступила секунда абсолютной тишины в салоне, несмотря на гул моторов.

И тогда это началось.

Сначала от скалы отделилась и медленно, величаво поползла вниз плита снежного наста размером с дом. Она не падала, а сползала, как отъезжающая дверь. За ней, послушная гравитации, начала оседать вся снежная масса, налипшая на уступ. Это не был лавинный обвал. Это был оползень в замедленной съемке. Гигантские глыбы слежавшегося, почти ледяного снега отрывались, кувыркались в воздухе, разбиваясь на тысячи блестящих осколков, и увлекали за собой новые пласты. Снежная пыль, поднятая этим движением, взметнулась вверх фантастической, медленно раскручивающейся башней. Она была не белой, а переливалась всеми оттенками серого и голубого в призрачном свете, словно изнутри неё светился холодный, мертвенный огонь. Это было одновременно ужасающе и прекрасно — танец разрушения, исполняемый с ледяным, безмолвным величием. Зрелище гипнотизировало.

— Камера… — хрипло прошептал Эрнст, но его руки сами потянулись к аппарату, и затвор защелкал, запечатлевая фантасмагорию.

— Все снимки! Как можно больше! — скомандовал Шмидт, и в его голосе впервые зазвучала не просто служебная жесткость, а азарт исследователя, застигшего природу в момент редкого откровения.

Фогель, забыв на мгновение о ветре, положил «Борей» в разворот, чтобы дать Эрнсту лучший ракурс. Машина описала широкую дугу вокруг клубящегося облака снежной пыли, которая теперь начала оседать, приоткрывая то, что было скрыто под вековыми наносами у самого подножия скалы.

И тогда они увидели.

Снежный оползень содрал со скального основания пласт снега и фирна толщиной в несколько метров. Обнажилась не просто грубая, потрескавшаяся порода. Обнажилась… структура.

Сначала никто не произнес ни слова. Они просто смотрели, вжавшись в иллюминаторы.

У подножия гигантской скалы, там, где она уходила в основное плато, теперь зиял тёмный, рваный шрам свежего срыва. И на этом обрыве, частично ещё припорошенные остаточным снегом, отчётливо виднелись… формы. Огромные, геометрически правильные формы. То, что сначала можно было принять за природные колонны или отдельные глыбы, при ближайшем рассмотрении складывалось в нечто невероятное. Массивные, трапециевидные блоки, явно обработанные, с неестественно прямыми гранями. Они были вмурованы в скальное основание, составляя с ним одно целое, но их геометрическая чужеродность бросалась в глаза. Часть конструкции уходила под плато, часть — вглубь скалы. Это напоминало угол гигантского сооружения. Что-то вроде фундамента или бастиона. Или, как дико промелькнуло в голове у Эрнста, часть чего-то пирамидального, срезанного эрозией и теперь приоткрытого сносом снега.

— Was… was ist das? — прошептал Вилли, радист, выпустив из рук журнал.

— Обвал… обнажил скальную породу, — сказал Курт, но в его голосе не было уверенности.

— Это не просто порода, — перебил Эрнст, не отрывая глаз от видоискателя. Его палец безостановочно щёлкал затвором. — Смотрите на углы. Смотрите на линии. Это… это прямые линии! В природе такого не бывает!

— Бывает. Базальтовые столбы. Выветривание, — настаивал Курт, но уже скорее по привычке противоречить.

— Базальтовые столбы — это колонны. А это — блоки. Мегалиты. Видите? Они уложены! Там, сбоку, как будто кладка!

«Борей» сделал ещё один круг. Теперь, с другого угла, структура виделась ещё отчетливее. Несколько гигантских, тёмных, почти черных блоков, каждый размером с небольшой дом, образовывали четкий, внутрь уходящий угол. Поверхность их была грубой, изъеденной эрозией тысяч, если не миллионов лет, но форма… форма отрицала случайность.

Шмидт молчал дольше всех. Его мозг, вышколенный топографией и военной дисциплиной, отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Ледниковый отбор? Откол? Но такая правильность… Он видел скалы по всему миру. Это было непохоже ни на что.

— Фогель, — наконец сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Зайди ещё раз. Ниже. Эрнст, снимай всё, что есть. Каждый квадратный метр.

— Координаты, — выдавил из себя Вилли, тыча пальцем в карту. — Я… я зафиксировал. Вот.

— Фотограмметрия потом все покажет, — пробормотал Эрнст. — Если снимки будут четкие… О, Боже, если они будут четкие… Это же…

Он не договорил. Договорить было страшно. Это переворачивало все. Не только их экспедицию. Все.

— Это природа, — вдруг резко и громко сказал Шмидт, обрывая нарастающую истерику в голосе учёного. Он посмотрел на каждого по очереди. Его взгляд был стальным, в нём не было места для гипотез. — Своеобразная форма выветривания. Ледниковые движения. Мы не геологи, чтобы судить. Наша задача — зафиксировать. Поняли?

Все молча кивнули. Приказ был ясен: наблюдать, записывать, но не интерпретировать. Не здесь. Не сейчас.

— Но, обер-лейтенант… — начал Эрнст.

— Но ничего! — отрезал Шмидт. — Вы сняли?