ЗАБЫТЫЕ

— Шмидт, это не окно. Это форточка в ад. И она захлопывается. Видимость — никуда. Влажность — лёд на крыльях в пять минут.

— Собирай экипаж, — сказал Шмидт, глядя не на механика, а в белую мглу, как будто силой воли пытаясь разглядеть в ней просвет. — Готовимся. Ждём.

Они ждали три часа. Пился горький, пережжённый кофе. Курт и его помощник разогревали двигатели «Борея» переносными паяльными лампами, выгрызая лёд из карбюраторов. Фогель молча курил, глядя на небо. И тогда случилось то, на что они надеялись. Молоко сверху посветлело. Не появилось солнце, нет. Но белизна обрела градации, стало возможным отличить снег под ногами от воздуха на высоте десяти метров. Ветер, словно сделав вдох, на мгновение стих.

— Это оно, — сказал Фогель, бросая окурок и вдавливая его в лёд ботинком. — Надолго ли — вопрос. Но сейчас можно.

— По плану, — отчеканил Шмидт. — Быстро и точно.

«Борей», содрогаясь от работы моторов, тянувших на максимум в разреженном воздухе, оторвался от ледяной полосы и нырнул в молочную дымку. Салон наполнился тревожным гулом. Эрнст у своего люка был бледен, но сосредоточен. Шмидт, пристёгнутый рядом, держал в руках первый вымпел из новой партии. Они были холоднее льда.

— Точка E-4-альфа, — доложил Фогель, его голос в шлемофоне был искажён помехами. — Видимость под крылом… приемлемая. Приготовиться.

Внизу проплывало нечто сюрреалистическое. Из белой пелены, как мираж, возникали чёрные, острые зубья скал — те самые выходы коренных пород, нунатаки. Они казались плавающими островами в море молока. Это была древняя, докембрийская порода, возрастом в миллиарды лет. И они собирались воткнуть в неё стальной штырь со свастикой.

— Сейчас!

Шмидт толкнул желоб. Вымпел исчез. Все замерли, вглядываясь. На этот раз они увидели не всплеск снега, а короткую искру — отскок металла от чёрного камня, прежде чем он застрял в расщелине.

— Попадание в цель, — пробормотал Эрнст, щёлкая затвором камеры.

— Координаты записываю, — сказал радист Вилли, склонившись над своим журналом. Его почерк, обычно каллиграфический, прыгал от тряски.

Они сделали ещё три захода. Сбросили ещё три вымпела. Каждый раз процедура повторялась: нависающий гул мотора, ледяной сквозняк из люка, короткая команда, падение стрелы в белую бездну, щелчок фотоаппарата и скурпулёзная запись в журнал: время, предполагаемые координаты, номер вымпела. Это была странная механика: романтика покорения неведомого, поставленная на конвейер военной точности.

Фогель вёл машину жёстко, агрессивно, ловя крошечные просветы в облачности.

«Борей» шёл почти вслепую, по приборам, встряхиваемый внезапными порывами ветра, который теперь рвал снова, набирая силу. Лёд стал быстро нарастать на передних кромках крыльев. Фогель ругался сквозь зубы, сбрасывая обороты, потом снова добавляя, пытаясь содрогнуть машину, стряхнуть смертоносную наледь.

— Вижу полосу! — наконец крикнул он, и в его голосе прозвучало облегчение. Серая полоска урезанного льда, их «аэродром», мелькнула внизу, плывя навстречу.

Посадка была жёсткой, с подскоком и скрежетом об лёд. «Борей» замер, дрожа всем корпусом. Мгновенно, ещё до остановки, к нему бросились люди из баpaка, цепляя растяжки, подсовывая под лыжи деревянные колодки. Начиналась настоящая пурга.

Снег теперь нёсся не горизонтально, а по диагонали, с воем, закручиваясь в бешеные вихри. Он не падал, а бил, как дробь. Видимость упала до нуля. Баpaк, в двадцати метрах, исчез. Его выдавал только смутный жёлтый пятнышко окна и чёрный, рвущийся на части шлейф дыма из трубы генератора.

— Быстро! В укрытие! — орал Шмидт, но его слова терялись в рёве стихии.

Они, согнувшись, бежали к этому жёлтому пятну, как тонущие — к огню маяка. Ветер бил в спины, сбивая с ног, снежная пыль забивалась под очки, слепила, превращая мир в хаотичное, белое месиво. Каждый шаг был борьбой. Воздух, насыщенный колючками льда, было больно вдыхать.

Ворвавшись в баpaк, они рухнули у входа, отдуваясь, отплёвываясь от снега. За ними захлопнули дверь, завесили её дополнительным брезентом. Внешний мир сразу отступил, превратившись в монотонный, вселенский вой.

Первым делом — отчёт. С мокрых, замёрзших карт стёк талый снег на стол. Шмидт, ещё не сняв промёрзшую куртку, разложил журнал.

— Все четыре вымпела доставлены. Координаты записаны. Плёнки — в сохранности, — отбарабанил Вилли.

— Машина цела, — добавил Курт, снимая шлем. Его лицо было багровым от напряжения и холода. — Но теперь ей нужна полная профилактика. Эта влажность… всё заледенело внутри.

— Сделаешь завтра, — сказал Шмидт. Он подошёл к маленькому окну, протёр с него иней. Снаружи не было видно ничего. Только бешено кружащаяся, плотная белизна. Их мир сжался до размеров этой душной, пропахшей людьми и топливом коробки. Ледяная стена пурги отрезала их от «Борея», от бочек с топливом, от только что сброшенных вымпелов.

Эрнст сидел на табурете, растирая руки. Он смотрел на карту, где Шмидт только что поставил четыре жирных, точных крестика.

— Край карты, — повторил он слова радиста. — Мы её… расширили.

— На миллиметр, — хрипло сказал Фогель, наливая себе кофе. — А эта дрянь за окном — она напоминает, кто здесь на самом деле хозяин. Не мы. И даже не Берлин. Она.

Он кивнул в сторону воя.

Шмидт молчал. Задание выполнено. Координаты записаны. Вымпелы, эти стальные семена рейха, легли на вечный лёд и древние камни. В отчёте для Ричера это будет выглядеть как победа, как прогресс. И это правда. Но здесь, в тесном баpaке, под вой антарктической ночи, эта победа ощущалась иначе. Как акт невероятного, почти дерзкого усилия, которое поглотила безразличная белизна, не оставив и следа. Они летели, сбрасывали, записывали — а пурга уже заметала их следы, заносила их «Борея», стирая все признаки их присутствия, кроме этих абстрактных крестиков на карте и холодных отметин в журнале. И где-то там, в чёрных скалах, лежали четыре металлических стрелы, медленно вмoраживаясь в лёд, чтобы через сто или тысячу лет начать своё медленное, неумолимое путешествие к океану в теле айсберга, унося с собой в небытие короткую, яростную историю людей, которые однажды осмелились бросить вызов этому белому безмолвию.

Ночь не утихала. Она бушевала за стенами барака, раскачивая его на своих ледяных волнах, словно корабль в шторм. Дизель работал ровно, но его звук был едва слышен сквозь вселенский рёв. Утром не стало тише. Просто бешеная белизна за окном обрела смутные очертания: теперь можно было различить, как снег несётся не просто стеной, а гигантскими, клубящимися реками, переливающимися через торосы.

— Штормовой ветер, семьдесят километров в час, — пробормотал Фогель, отрываясь от барометра. — И это, скорее всего, ещё не пик.

Шмидт стоял у окна. Он не смотрел на приборы. Он слушал. В этом рёве был новый оттенок — низкий, гудящий бас, вибрация, которая шла от самого льда.

— «Швабенланд» передал, — сказал радист Вилли, снимая наушники. — Циклон стационировал. Это надолго. Ричер приказывает использовать любой просвет для финальных сбросов в секторе E. Потом отход к судну.

— «Любой просвет», — повторил Курт с усмешкой, разбирая запасной магнето. — Он думает, это как в театре — занавес раздвинули на минуту.

Но Антарктида, как капризный тиран, иногда давала передышку. К полудню яростный поток снега как будто поредел. Он не прекратился, но из сплошной стены превратился в летящую дымку, сквозь которую угадывалось призрачное, молочное солнце. Видимость выросла до километра, может, полутора.

— Это оно, — сказал Шмидт, не отрывая взгляда от серо-белой мути. — Собираемся. Финальный вылет. Четыре точки. Последняя — самая дальняя, E-4-дельта, у этих скал. И домой.