ЗАБЫТЫЕ

Сани, гружёные ящиками с самым необходимым оборудованием, буксовали и вязли. Их полозья, рассчитанные на укатанный снег, резали рыхлую массу, как нож масло, но не скользили. К каждым саням были пристёгнуты по четыре человека. Они тянули, упираясь ногами, выдыхая пар короткими, хриплыми вздохами. Лямки из морозостойкого брезента врезались в плечи, передавая на скелет всю тяжесть груза – ящик с частями буровой установки, бочонок со смазкой, тубусы с картами.

Оберштурмбаннфюрер Вольф шёл в голове колонны рядом со штурмбаннфюрером Брандтом. Он не нёс груза, но его задача была сложнее – навигация в условиях нулевой видимости. В его руках был гирокомпас «Аскания» в утеплённом кожухе. Стрелка дрожала, сбиваемая вибрацией от шагов и, возможно, магнитными аномалиями скального массива, который должен был быть где-то впереди. Каждые пятнадцать минут он останавливал колонну, сверялся с секстантом, пытаясь поймать хоть проблеск солнца сквозь снежную пелену, чтобы взять астрономическую поправку. Координаты, переписанные с обгоревшего отчёта лейтенанта Вольфа, были его единственным ориентиром в этом белом хаосе.

– Сносит к востоку, – прокричал он Брандту, прикрывая лицо рукавицей от ледяных игл. – Ветер сбивает с курса. Поправка – три градуса влево.

Брандт кивнул и передал приказ по цепочке: «Держать левее! Следи за впереди идущим!». Команда терялась в вой ветра, и люди понимали её скорее по жестам.

Архивариус Франц Келлер был пристёгнут в середине колонны. Он нёс на спине не ящик, а свой старый, кожаный полевой ранец, внутри которого, завернутые в промасленную бумагу, лежали копии тех самых документов, что привели их сюда. Ранец бил его по пояснице с каждым шагом. Его лёгкие, ослабленные астмой, горели от холодного, разреженного воздуха. Он дышал через маску с химическим патроном, нагревавшим вдох, но и это мало помогало. Его мир сузился до спины в белом маскхалате впереди, до верёвки, натянутой перед ним, и до одной мысли: «Координаты: 71°22′ ю. ш., 12°15′ в. д. Мы должны быть почти на месте».

Путь, который по карте составлял восемь километров, растянулся на двое полных суток. Они шли по восемнадцать часов в сутки, останавливаясь только для того, чтобы влить в себя растопленный на газовой горелке снег с примесью энергетической пасты и силком заставить себя проглотить кусок заледеневшего хлеба и сала. Спали урывками, по четыре часа, вповалку в двух маленьких палатках, которые ставили, вырыв ямы в снегу для защиты от ветра. Температура внутри палаток не поднималась выше минус двадцати. Спали в полном обмундировании, не снимая унтов.

На третий день пути рельеф начал меняться. Под ногами вместо относительно ровного фирна появились волны – заструги, высотой до метра. Это означало одно: ветер здесь дул постоянно и с одного направления, sculpting снег в эти твёрдые, как бетон, гребни. Обходить их было невозможно – они тянулись на сотни метров. Пришлось карабкаться на каждый гребень и спускаться с него, передавая сани на верёвках. Это отнимало последние силы.

Именно здесь, на одном из таких спусков, случилась первая потеря. Саньи с ящиком, где лежали запасные части к генератору, сорвались у обер-ефрейтора Хирша и двух других солдат. Ящик, весивший около ста килограммов, рванул вниз по склону, увлекая за собой людей. Страховочные тросы натянулись, карабины завизжали, но не выдержали. Трое людей и ящик покатились вниз, в белую мглу, между двумя грядами заструг. Крик Хирша: Haltet sie! – был мгновенно сметён ветром.

Вольф, бывший впереди, услышал не крик, а неестественный гул трения и металлический лязг. Он развернулся. Цепочка людей замерла. Через тридцать секунд из снежной пелены внизу выполз один солдат, потом второй. Оба были бледны, один держался за плечо. Хирша не было.

– Обер-ефрейтор? – крикнул Брандт.

– Провалился… в расселину… под настом… – задыхаясь, доложил один из солдат. – Ящик его утянул… мы не могли…

Брандт бросился вниз по склону, раскидывая снег руками. Вольф остановил его жестом.

– Нельзя. Это ловушка. Снежный мост обрушился. Его нет.

Он произнёс это без эмоций, как констатацию погоды. Затем посмотрел на людей, замерших в ожидании. – Продолжаем движение, – сказал Вольф, и его голос, холодный и ровный, прорезал вой ветра. – Отмечаем координаты. После выполнения задачи вернёмся за телом. Если сможем.

Они двинулись дальше. Теперь в цепочке было не тридцать, а двадцать девять человек. Потеря была не только человеческой – пропал ящик с критически важными деталями. Но обсуждать это было не с кем и негде.

К вечеру третьего дня ветер внезапно стих, как будто его выключили. Наступила звенящая, невыносимая тишина. А вместе с ней пришёл холод. Настоящий, антарктический холод. Столбик спирта в термометре, который нёс доктор Фогт, уполз ниже деления «-50°C». Воздух стал густым, колющим, каждое движение в нём требовало усилий, как будто они шли сквозь жидкое стекло. Выдыхаемый пар моментально превращался в ледяную пыль и оседал на одежде, бакахлах, ресницах, создавая за считанные минуты ледяные маски.

Именно в этой тишине и этом холоде они увидели **её**.

Сначала это была просто тень на горизонте – более тёмная полоса в серой мгле неба. Затем тень обрела форму. Огромный, чёрный, зубчатый массив, разрывавший белое полотно мира. Нунатак. Тот самый, что на фотографии 1938 года был помечен как «Корона» из-за двух острых пиков, напоминавших королевский венец. Он возник перед ними внезапно, как декорация, выдвинутая на сцену гигантским механизмом. Расстояние было обманчиво – казалось, до него рукой подать, но они шли к нему ещё четыре часа.

И наконец, они вышли на ровную, обширную террасу у его восточного подножия. Это место было идеальным с точки зрения любой полевой логистики. Площадка, размером примерно с два футбольных поля, была относительно ровной, с уклоном не более пяти градусов. Её поверхность была не мягким снегом, а плотным, слежавшимся фирном и голым, синеватым льдом – ветер столетиями выдувал отсюда всё рыхлое. Скальная стена «Короны» служила естественным ветрозащитным барьером с запада. С севера и юга площадку ограничивали ледяные валы, наметённые той же бурей. С востока открывался вид на бескрайнюю равнину ледника, но это был направление господствующих ветров, и для лагеря оно не имело значения.

Брандт, как опытный полевик, сразу оценил преимущества.

– Здесь, герр оберштурмбаннфюрер. Площадка твёрдая, выдержит тягачи. Защита от ветра со скалы. Лёд позволяет вбить колья. Источник пресной воды – любой снег. Можно организовать взлётно-посадочную полосу для аэросаней, если будет нужно.

Вольф кивнул. Он обошёл периметр площадки, изучая её. Его взгляд скользил не по поверхности, а как будто пытался просверлить лёд насквозь. Они были **здесь**. В эпицентре.

Но то, что они видели вокруг, не имело ничего общего с фотографией из архива.

На снимке 1938 года был крутой снежный склон, обрыв и – главное – обнажение чёрной скалы с неестественно правильными блоками. Теперь же не было ни обрыва, ни обнажения. Всё было сглажено, заглажено, погребено. Лавина, сошедшая тогда, и шесть лет антарктических снегопадов и ветров создали здесь новый ландшафт. Там, где должен был быть вход в тайну, теперь лежала ровная, слегка вогнутая поверхность фирнового поля, плавно переходящая в ледяной склон. Скальная стена «Короны» поднималась отвесно, но её нижняя часть, та самая, где должны были быть блоки, была скрыта мощным надувом – многометровым слоем снега, приставшим к камню и превратившимся в лёд. Он висел огромным, неправильным карнизом, нависая над площадкой.

Ни прямых линий. Ни геометрических форм. Ни намёка на что-либо созданное разумом. Только дикая, безразличная геология: лёд, камень, холод.