Страница 9 из 24
Он двинулся быстрее, и мне казалось, что в этой его поспешности есть что-то от внутреннего порыва, от стремления высказать нечто заветное.
- На каторге, - произнёс он, - я видел людей, у которых не было никакого стержня. Они рассыпались, как пыль, при первом же испытании. Их слова, их слёзы, их бешеные крики - всё это было лишь поверхностью, тогда как внутри зияла пустота. Но были и другие: тихие, простые, почти незаметные. С ними я сидел за одним столом, делил хлеб, делил молчание. И я видел: их внутренний стержень не погнулся, не надломился, не истлел. Вы спросите, отчего это? От простой ли силы характера? Нет. От веры. От того, что они знали: всю внешнюю тьму им выдержать можно, если внутри - свет.
Мы вышли к широкому проспекту. Люди спешили, прикрывались зонтами, кто-то выругался; город жил, гудел, дышал своим обычным петербургским дыханием. Но мой спутник, кажется, не замечал городской толчеи.
- Поймите, - сказал он почти шёпотом, - внутренний стержень - это не гордость. Это - то, что удерживает человека от распада. То, что соединяет его с вечностью. И чем ближе человек к Богу, тем крепче этот стержень. Но ведь и Бог требует от человека труда. Не пустого благочестия, не красивых слов. Нет - работы над собой. Дневной и ночной. Тяжёлой, мучительной. Подчас такой, что легче умереть, чем продолжать её. И всё же… всё же без неё нет ни характера, ни судьбы, ни настоящей личности.
Он остановился, положив руку мне на плечо.
- Подумайте же сами, друг мой: если вы не знаете, что есть у вас этот стержень - то откуда вам знать, устоите ли вы завтра перед первым же натиском жизни? А если знаете, что он есть, - откуда уверенность, что не погнётся он под непосильным грузом? Вот потому-то человек и должен каждую минуту сверять себя с Богом. Не для страха - для света. Ибо свет и есть жизнь.
Мы простились у перекрёстка; он исчез в туманной глубине улицы, его шаги растворились в шуме редких экипажей. А я ещё долго стоял и думал: действительно ли человек знает себя до конца? Или всё-таки лишь в моменты, когда он слышит дыхание собственной вечности, - рождается в нём тот стержень, который способен удержать его душу от распада?
И чем больше я размышлял, тем яснее становилось: он сказал истинную правду. И каждый из нас - накануне своей внутренней казни. И каждому - предстоит выковать свой стержень.
+
Гордый слепой
+
Я пишу эти строки поздним вечером, когда Петербург словно приглушённым колоколом накрывает меня сверху: гул экипажей тонет в мокром снегу, прохожие мелькают, как тени, а в окне напротив, на третьем этаже, уже третий час сидит какой-то старик и что-то пишет, склонившись, как будто и он, подобно мне, решается сегодня на признание. И странное дело: каждый раз, когда он поднимает голову, мне кажется, что он знает обо мне что-то большее, чем я сам о себе. Но, быть может, это лишь игра воображения, - воображение ведь часто становится единственным зеркалом, когда сердце человека отвернулось от истины.
Я хочу рассказать о той ночи, которая, по моему разумению, и положила начало моему собственному разрушению и вместе с тем - моему первому робкому шагу к смирению. Да, именно так: к смирению. И хотя само это слово я долго произносил с презрительным смешком, ныне оно мне кажется почти страшным - настолько оно велико.
Дело было несколько лет назад. Я, молодой чиновник, только что получивший место в одном из департаментов, был тогда одержим одной страстью, которую теперь вспоминаю с горьким стыдом, - страстью к «умствованию». Я не играми жил, не вином, не развратом, - нет, моё было хуже: я верил в собственный разум как в идола. Я боготворил мысль, как другие боготворят золото. Я был уверен, что мир держится на логике, что каждое чувство можно разобрать на причины, каждую веру - объяснить, каждого человека - вскрыть, как часовой механизм.
И вот в один вечер я оказался в обществе, где собирались такие же, как и я, - одержимые «раскрыть всё» и «всё объяснить». Петербург тогда кишел подобными кружками: кажется, каждый второй студент и каждый третий чиновник мечтал не только спасти мир, но и переиначить саму природу человека.
Сидели мы тогда в тесной комнате на Васильевском острове; лампа чадила, стены были увешаны картами Европы и рисунками машин, которых никто не видел в реальности, но которыми мы были полны. Среди нас был и один человек - я назову его по инициалам: Н.С. Он казался умнейшим из всех: говорил тихо, но всякий раз, когда он поднимал глаза, в них загоралась такая сосредоточенная злоба, что становилось страшно.
Он был наш «пророк», наш «знающий». Мы внимали ему, как истине.
В ту ночь он прочёл нам свой новый трактат. Суть его была проста и вместе с тем до крайности дерзка: человек, говорил он, должен освободиться не только от религии, но и от совести как от последних цепей. «Нравственность есть выдумка, - шептал он с каким-то восторгом одержимого. - Это старая одежда, которую пора выбросить».
Мы слушали. Я - слушал.
А затем он сказал то, что мне до сих пор слышится как удар по сердцу:
- Бог, господа, есть последняя иллюзия человечества. Мы должны убить Его в себе. А иначе - никогда не станем свободными.
И вы знаете - я тогда поверил. Да, поверил! И не только поверил - я испытал какое-то мрачное восторгновение. Мне казалось, что я поднимаюсь на какую-то высоту, на которую до меня никто не поднимался, что я один из тех смельчаков, что разрубают последние оковы.
Так начинается гордыня: с восторга перед собственными мыслями.
Вернувшись домой, я долго ходил по комнате, чувствуя себя почти творцом. Я был уверен, что в эту ночь ступил на «путь избранных». Что Бог - лишь детская страшилка, а совесть - культурная привычка. И что уж я-то, я сумею жить «выше добра и зла».
Но тут произошло событие, которого я никогда не забуду.
Утром ко мне явилась дворовая девочка, Таня. Она приносила бельё из прачечной. Маленькая, худенькая, в застиранном платьице, с огромными глазами, которые смотрели так открыто, что мне вдруг сделалось стыдно за вчерашний мой «триумф».
Она поставила корзину и робко сказала:
- Барин… там… мама болеет, и хозяин не даёт нам денег… Может, авансом дадите?
И тут - о, как я это помню! - во мне вдруг что-то вспыхнуло. Мой свежий, ещё не остуженный идол - разум - сказал мне: «Не вмешивайся! Это не твоя забота. Чувство - слабость. Ты вчера поднялся над моралью».
Я стоял как каменный. Девочка смотрела. Молчала.
А я не мог произнести ни слова. Внутри меня вдруг началась битва, такой силы и тяжести, что я почти физически ощутил эту тяжесть в груди. И услышал - не ушами, нет! - а чем-то глубже и страшнее - тихий голос:
«А если Я есть? Если всё это - не игра мысли? Если эта девочка - твой приговор?»
И я дрогнул. Что-то во мне раскололось.
И я дал ей денег - не много, но дал. Но дав, я сам ощутил, как будто меня кто-то ударил по лицу. Не потому, что я сделал добро; нет - потому, что я вдруг понял: всё моё ученое строительство рухнуло от простого детского взгляда. Что вся моя философия - дым, а совесть - не выдумка, а живое существо внутри меня, которое я пытался убить.
С той ночи я уже не мог слушать Н.С. Его слова толкали меня в пропасть. Он говорил о «новом человеке», но я видел вокруг него пустыню, где не растёт ни один живой росток. И впервые я понял суть страшных слов: «Гордость знания делает человека слепым». Да, слепым - потому что она выжигает в нём способность видеть ближнего.
Теперь, перечитывая «Бесов», я ясно вижу: ведь каждый из нас носит в себе своего маленького Петра Верховенского - болтливого бесёнка, который шепчет нам о величии нашего ума и ничтожестве Божьей заповеди любви. И каждый носит в себе своего Кириллова, который хочет доказать миру собственную «божественность» ценой убийства самой души.