Страница 24 из 24
А Иван Карамазов? Он - почти мой брат по духу. Он не бунтует против Бога - он бунтует против мира как опыта ненужного, бессмысленного страдания. Но делает это честно, без покровов. Он - тот, кто осмелился взглянуть в бездну и не отвернуться. Он не ищет кротости; он ищет правду. Он стоит над пропастью и не хочет, чтобы кто-то удерживал его за рукав, говоря о любви. И тем он мне дорог. Но и он, подобно Раскольникову, не выдерживает тяжести своей же мысли. Его разум, лишённый поддержки внутренней силы, рушится. Его бунт - велик, но его дух - слабее его бунта.
И, наконец, твой Ставрогин - самый близкий мне из всех. Он - человек, у которого сила превратилась в пустоту, творчество - в отчаяние, воля - в саморазрушение. Он слишком высок, чтобы быть добрым, и слишком пуст, чтобы быть великим. Ставрогин - трагедия неудавшегося сверхчеловека. Он стоит почти в тех краях, куда стремлюсь я, но у него нет того внутреннего стержня, что позволит ему выдержать собственную свободу. Он не падший ангел твоей мифологии; он - неудавшийся Заратустра.
Так вот, Фёдор Михайлович: все твои герои страдают, и ты хочешь, чтобы их страдание привело их к смирению, к любви, к Богу. Ты хочешь их спасти. А я - хочу, чтобы человек стал сильнее своей боли, чтобы он поднялся выше неё, чтобы преодолел себя не вниз - в покаяние, а вверх - в становление.
Мне кажется, что часто добро, которое ты защищаешь, - просто маска страха. А кротость, которую ты воспеваешь, - скрытая капитуляция. И всё же должен признать: в твоём идеале есть своя высота. Ты не делаешь человека мелким. Ты хочешь, чтобы он вырос, но вырос в сторону света. Я хочу, чтобы он вырос в сторону силы. Но разве свет и сила - такие уж враги друг другу? Может быть, это лишь два пути к одному и тому же пику?
Ты зовёшь человека к Богу, я - к самому себе. Ты говоришь: «Смирись». Я говорю: «Встань». И всё же мы оба хотим одного - чтобы человек перестал жить в половинчатости, в самообмане, в мягких оправданиях. Чтобы он решился пройти через ночь своей души и не сломаться.
Ты хочешь, чтобы человек обрёл кротость. Я хочу, чтобы он обрёл мужество. Но нам обоим ясно: без страдания - он ничто.
Мне кажется, что наша невидимая полемика - не спор соперников, а разговор двух разных высот одной и той же горы. Ты веришь в вершину, что зовётся Богом. Я - в вершину, что зовётся человеком.
И всё же, возможно, это одна и та же вершина. Просто мы смотрим на неё с разных склонов.
Пиши дальше, друг мой. Говори о милосердии. Я буду сидеть рядом - и спрашивать: «Не слишком ли легко сердце утешилось этим словом?» И, быть может, в этой борьбе - твоей любви и моей силы - родится человек, который будет больше нас обоих.
Твой в страстном размышлении
Фридрих Ницш
+
Достоевский Ф.М.
Кузнечный переулок. дом 5, кв. 10
Санкт-Петербург, Россия
---------
Friedrich Wilhelm Nietzsche
Rheinsprung 9
Basel, Schweiz
--------
Ehrwürdiger Herr Nietzsche!
+
Пишу Вам из глубины своей души, из того подземелья, где таятся муки и прозрения, коими отмечена вся моя жизнь. Вы, вероятно, не знаете меня лично - я, Федор Михайлович Достоевский, русский писатель, чьи романы, быть может, дошли до Вас в переводах, - но я слышал о Ваших идеях, о том дерзновенном вызове, который Вы бросаете миру в своих сочинениях. Говорят, Вы провозглашаете "смерть Бога" и зовете к сверхчеловеку, к тому, кто перешагнет через старые ценности, как через обветшалые руины. Ах, милостивый государь, как же это перекликается с моими собственными терзаниями! Я не раз размышлял о нигилизме, о том, как молодежь наша, зараженная европейскими веяниями, отвергает Христа и устремляется в бездну свободы без границ. Но позвольте мне, как брату по духу, поделиться с Вами мыслями, рожденными в страдании и молитве, - мыслями духовными.
Сначала о Вашем "Бог умер!". О, как я понимаю этот крик! Но Бог не умирает по нашей прихоти - Он живет в нас, в нашей совести, в той муке, которая не дает покоя. Вы говорите, что христианство - мораль рабов, что оно подавляет сильных, учит жалости как слабости. Но разве не в жалости, в сострадании к падшему брату таится истинная сила? Вспомните моего князя Мышкина в "Идиоте" - он, "положительно прекрасный человек", воплощение Христа в нашем мире, - он любит безусловно, жертвует собой, и мир зовет его идиотом. А ведь это и есть высшее предназначение: не властвовать, а служить. Ваш сверхчеловек, преодолевающий себя в воле к власти, - разве не напоминает он моего Раскольникова, который решил, что "тварь дрожащая" имеет право на преступление ради "высшей цели"? Раскольников убивает старуху, мня себя Наполеоном, но совесть, этот голос Бога, раздирает его на части. Страдание приводит его к покаянию, к Евангелию под подушкой. Без Бога свобода - это ад, милостивый государь, это вечное одиночество в хаосе.
Психически я вижу в Ваших идеях глубокую правду о человеческой природе, но и великую опасность. Человек - загадка, как я писал в "Подполье": он жаждет свободы, но боится ее, ибо свобода требует жертвы. Вы зовете к amor fati, к любви к судьбе, к утверждению жизни во всей ее жестокости. Это близко моему пониманию страдания как очищения. В "Дневнике" я не раз говорил о человеке, который несет крест свой смиренно, и в этом - его величие. Но без Христа страдание становится бессмысленным, оно ведет не к возрождению, а к безумию. Ваш Заратустра танцует на краю пропасти, провозглашая вечное возвращение, - но что, если это возвращение без надежды на Воскресение? Я пережил эпилепсию, эти припадки, когда душа рвется к свету, а тело корчится в тьме. В такие моменты я чувствовал присутствие Бога, как миг вечности. А Вы? В Вашей философии я угадываю ту же муку: одиночество гения, отвергнутого миром. Но почему отвергать Спасителя? Христос - не тиран, Он - свобода в любви. "Великий инквизитор" в моем романе обвиняет Христа в том, что Он дал людям свободу, а они хотят хлеба и чуда. Вы, кажется, согласны с инквизитором: массы слабы, сильные должны править. Но нет, милостивый государь! Истинный сильный - тот, кто склоняется к слабому, как Христос мыл ноги ученикам.
Умоляю Вас: загляните в глубину своей души. В "Дневнике писателя" я предупреждал о европейском нигилизме, который заражает мир, ведет к революциям и крови. Ваш сверхчеловек - это апофеоз эгоизма, "человекобог", как я называл его. А что, если Бог не мертв, а ждет? Вспомните Легенду о Великом инквизиторе: Христос молчит, но целует старца - это любовь побеждает. Я верю, что в Вас, как в каждом человеке, таится искра божественная. Страдание, которое Вы принимаете как закалку, - это зов к покаянию. Не отвергайте его! В поздних моих размышлениях, в "Карамазовых", я показал: только через любовь, через жертву собой ради другого обретает человек бессмертие. Алеша Карамазов целует землю, обещая любить всех. Это не слабость - это сила Духа Святого.
Ах, если бы мы могли встретиться! Я представил бы Вам мир, где Бог ближе, чем в салонах Европы. Но коль скоро письмо - наш мост, примите его как братский укор и призыв. Не оставайтесь в одиночестве своей гордыни. Христос ждет. И если мои слова тронут Вас, то знайте: в страдании рождается свет.
С глубоким уважением и молитвой за Вас,
Ф.Д.
