Страница 1 из 24
+
ВСТРЕЧИ С ДОСТОЕВСКИМ
избранное
Единомышленикам,
открывшим для себя вселенную Достоевского…
2026 г. Киев
Содержание
Встреча на Банковском мосту 5
Вот ведь в чём беда: мы, люди, с младенчества лжём прежде всего самим себе. 6
Над зелёным сукном. 8
Свобода и Инквизитор. 9
Настасья Филипповна… Настасья Филипповна 11
....что не даёт нам озвереть 12
Underground 14
Ты спрашиваешь меня, друг мой, что такое смирение… 15
Сон во время Ивана 17
Вера мертвых 19
Трагедия «Ставрогин» 21
Аз есмь 22
Гордый слепой 24
ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОПТИНОЙ 26
Из тетради. Простота 26
"Деятельная любовь… ах, какая это штука жестокая, страшная!Посравнению с мечтательной - просто адская". 28
«… у Бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред Ним от всего своего сердца на молитву становится.» 30
Рассказ старца Амвросия Оптинского о Фёдоре Михайловиче Достоевском 32
Письмо иеромонаха Тихона Фёдору Михайловичу Достоевскому 34
ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ 35
РАЗГОВОР О НЕВЫРАЗИМОМ 38
ПИСЬМО О ГНИЛОСТИ ДУШИ 40
БЕЗСОВЕСТНЫЕ ЛЮДИ 41
ОСЕННИЕ ВЕЧЕРА 43
«Страдание - великая вещь. Знай, что ничто на свете не достаётся без него. Без страдания не познаешь ни правды, ни любви, ни Бога.» 43
«Любить человека, как самого себя, по заповеди Христовой, - невозможно. Но всё же это закон, к которому должно стремиться, и в этом - преображение души.» 44
«Милосердие есть высшая идея человечества, и, быть может, в нём-то и заключено всё предназначение человека на земле.» 46
«Что есть вера, если не подвиг души, готовой видеть свет во тьме?» 47
«Судья - совесть. Её не обманешь» 48
«Обиженные люди - самые подозрительные и мстительные; им кажется, что их всегда недооценивают и обижают». 49
«Кротость - не рабство духа, а высшая свобода.» 51
«В человеке таится бездна, и если он взглянет в неё - содрогнётся.» 52
Самые благородные способности человеческого сердца - прощать и отплачивать за зло великодушием. 53
«Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее!» 55
«Прежде чем осудить другого, суди себя; ибо всякий ответит прежде всего за то зло, которое допустил в своём сердце.» 56
ЭПИСТОЛЯРИИ 59
2026 г. Киев
+
Встреча на Банковском мосту
+
Ноябрь, ночь, туман такой густой, что фонари тонут в нём, как в молоке. Я стою на горбу Банковского, держусь за холодного грифона и чувствую, как он, железный, впивается мне в ладонь, будто хочет удержать, чтобы я не упал в эту чёрную воду внизу. Один. Совсем один. Ни имени, ни славы, ни масок. Только я и Тот, Кто смотрит прямо в самую середину меня, туда, куда я сам боюсь заглянуть.
Позавчера, на этом же точно месте, подошёл ко мне человек. Молодой ещё, но уже измятый жизнью, глаза красные, губы дрожат. Долго молчал, потом вдруг поднял голову и спросил почти беззвучно:
- ...… скажите, чем грех от зла отличается? Разве не одно?
И я замер. Потому что это не он спрашивал. Это я спрашивал. Всю жизнь спрашивал, каждым своим героем, каждым надрывом, каждой бессонной ночью. Это я кричал Раскольниковым, когда он топором махал и потом выл, как собака, от ужаса перед самим собой. Это я шептал Иваном, когда он возвращал билет Богу. Это я молчал Ставрогиным, когда тот уже не мог ни плакать, ни смеяться, потому что внутри всё выгорело дотла.
И вот стою я на мосту и понимаю: отвечать надо не ему. Себе отвечать. Сейчас. Пока сердце ещё стучит, пока ещё болит.
Грех… слушай, друг мой, грех - это когда я падаю, потому что ноги не держат. Потому что болен, потому что изранен, потому что тьма вокруг такая густая, что я не вижу края. Это когда я хочу света, хочу до судорог, до крови на губах, а всё равно падаю. Это когда я кричу: «Господи, не могу не грешить!» и плачу, потому что не могу. Это рана живая, кровоточащая. Это когда душа ещё жива, ещё страдает, ещё стонет. Это стон живой души, которая ещё не умерла, которая ещё помнит, Кем она сотворена.
А зло… зло - другое. Зло - это когда я уже не падаешь, а прыгаешь. Когда уже не стонешь, а улыбаешься. Когда уже не «не могу не грешить», а «хочу грешить». Когда грех уже не рана, а наслаждение. Когда ты уже не жертва страстей, а их хозяин. Когда ты уже не плачешь над разбитой жизнью, а гордишься ею. Когда ты уже не ищешь Бога, а объявляешь: «Я сам бог».
Я знаю и это состояние. Я жил в нём. Я писал его. Я был им.
Помнишь Ставрогина? Он уже не падал. Он уже не страдал. Он уже не плакал. Он смотрел на свои мерзости холодными глазами и говорил: «Ничего, всё позволено». Он уже не грешник был. Он был демон в человеческом теле. Он уже не раненый. Он был палач. И хуже всего - палач самого себя. Он уже не просил исцеления. Он уже не хотел света. Он хотел остаться во тьме, потому что тьма стала ему родной.
Или Свидригайлов. Помнишь? Тот смеялся. Тот наслаждался. Тот уже не каялся. Тот уже не дрожал. Он уже не человек был. Он был дыра, в которую всё проваливалось.
Вот она, грань. Тонкая, как лезвие. Почти невидимая. Но вечная.
Грех ещё плачет. Зло уже не плачет никогда.
Грех ещё стыдится. Зло уже гордится.
Грех ещё шепчет: «Прости меня». Зло всегда говорит: «Я прав».
Грех ещё может стать святым - вспомни Марию Египетскую, вспомни разбойника на кресте. Зло уже не может. Как бесы. Оно уже выбрало. Окончательно. Навсегда.
И самое страшное - переход. Медленный, незаметный. Сначала: «Ничего страшного». Потом: «Все так делают». Потом: «Я имею право». Потом: «Это не грех». Потом: «Это добро». Потом - молчание. Потом - смех. Потом - пустые глаза.
И вот я спрашиваю себя, здесь, на этом проклятом мосту, в этой ноябрьской сырости, под взглядом железного грифона:
- Господи… а я где? Я ещё плачу или уже научился смеяться над слезами? Я ещё стыжусь или уже горжусь? Я ещё раненый или уже палач? Я ещё Твой или уже сам себе бог?
И вдруг… слышишь ли, друг мой… вдруг такая тишина сделалась, что даже Невы не слышно. И будто не голос, а прямо в сердце, тихо, до слёз, до дрожи:
- Ты плачешь. Значит - ещё Мой. Очень ранен, очень измучен, очень изломан… но плачешь. А значит - жив.
И тебе, друг мой, тебе, говорю:
Беги к Нему. Прямо сейчас. Он ждёт. Он всегда ждёт тех, кто ещё плачет. Только не медли. Потому что завтра может не болеть. Завтра может стать легко. Завтра можно научиться не плакать.
+
Вот ведь в чём беда: мы, люди,
с младенчества лжём прежде всего самим себе.
+
Скажу вам откровенно, как на исповеди, хотя и знаю - откровенность моя всего лишь жалкая попытка укрыться за словом, будто щитом от самой истины. В тот вечер, когда я брёл по Васильевскому острову, по ветреным и сырым его переулкам, сердце моё было в смятении. Серость ноябрьского петербургского неба нависала так низко, что казалось - ещё немного, и она раздавит меня, как совесть, которую я запирал в себе долгие годы. А ведь странно: человек ищет правды, но боится, как вора, застигнутого на месте преступления.