Встречи с Достоевским

Но есть и другая сила - тихая, смиренная, как девочка Таня. Сила, которая одним только взглядом рушит самые хитрые теории. И я знаю: это - голос Христа в сердце человека.

И если мы перестанем его слышать, то ни кружки, ни трактаты, ни самые гениальные конструкции нашего рассудка не удержат нас от того ужаса, который я видел так пророчески ясно: от превращения человека в демона собственной гордыни.

+

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОПТИНОЙ

+

Из тетради. Простота

(Записано не для печати)

+

Сентябрь. Год не помню точно - путаюсь. Кажется, после «Идиота». Или, может быть, ещё до него - впрочем, это одно и то же.

Я приехал в Оптину не за советом - нет, это была бы ложь. Я приехал за тишиной. Но тишина - вещь страшная: в ней слышно всё. Особенно - себя.

Старец Тихон принял меня без всякой торжественности, без того особого «святого» выражения лица, которого ищут и которого так жадно ждут. Он даже не встал сразу. Сидел у стола, писал что-то мелким, неровным почерком. Я подумал: стар, устал, равнодушен. Мысль эта была глупа - и почти тотчас мне стало за неё стыдно.

- Садитесь, - сказал он, не глядя. - Вы ведь всё равно уже внутри разговора.

Эта фраза меня поразила. Я сел. Он поднял глаза - и посмотрел так, будто не рассматривал, а принимал. Не изучал, не проверял, а принимал - целиком, с тем, что есть.

И вот тут мне стало не по себе.

- Странное дело, - сказал он вдруг, - вы ведь умный человек, Фёдор Михайлович. А мучаетесь как человек, который боится быть простым.

Я хотел возразить. Даже открыл рот. Но слов не нашлось. Да и что бы я сказал? Что я сложен? Что мир сложен? Что Россия сложна? Всё это правда - и всё это уклонение.

- Простота, - продолжал он, - сегодня никому не нужна. Её любят как икону - издали. Но попробуйте жить рядом с ней.

Он усмехнулся, но без насмешки.

- Простота безоружна. А вы ведь знаете, - он посмотрел прямо, - что человек без оружия страшен.

Я вздрогнул. Безоружный - страшен? Я привык думать наоборот.

- Он страшен, - пояснил старец, - потому что в нём нет тайника. А тайник - последняя надежда гордого.

Мы замолчали. Я чувствовал, как внутри меня что-то сопротивляется, словно меня медленно, но неумолимо раздевают - не тело, а душу.

- Простота, - сказал он после паузы, - это не наивность. Не путайте. Наивность - от слабости. Простота - от силы. От внутренней цельности.

Он говорил тихо, но каждое слово ложилось тяжело, почти болезненно.

- Простота - это сердце без кривизны. Ум без лукавства. Слово без запасного смысла. Святитель Василий Великий говорил: простота - подобие Божие в душе. А Бог ведь не прячется.

Я подумал о своих героях. О тех, кого я сам доводил до бездны. И вдруг ясно увидел: больше всего я боялся простых.

- Вы ведь уже это написали, - сказал старец, словно читая мою мысль. - В «Идиоте».

Я вздрогнул снова. Это имя он произнёс без всякого акцента, почти буднично.

- Князь ваш, - продолжал он, - не глуп. Его мир считает глупым, потому что он не защищается. Он не строит обороны. Он не подозревает.

- Но ведь его уничтожают! - сказал я почти с раздражением. - Его простота - причина его страдания!

Старец посмотрел внимательно. Очень внимательно.

- Нет, - сказал он. - Его страдание - следствие чужой лжи. Простота не убивает. Она освещает. А в свете видно то, что люди скрывают даже от самих себя.

Он встал, прошёлся по келье - шаги его были медленные, шаркающие.

- Он ведь никого не обличает, ваш князь. Он просто есть. И этого достаточно, чтобы вокруг началось разложение.

Я вспомнил Пилата. Христа. Это молчание, от которого некуда деться.

- Христос ведь тоже был прост, - сказал я тихо.

- До предела, - ответил старец. - До Креста.

Он остановился у окна.

- Простота - мать всех добродетелей. Без неё нет ни веры, ни любви. Есть только их подделки.

Я хотел записать это, но не решился. Боялся превратить в мысль то, что должно было остаться раной.

- Даже молитва, - продолжал он, - если не проста, становится холодной. Пышной. Правильной. И мёртвой.

Он вдруг резко повернулся:

- Вы знаете, сколько пустых молитв читается каждый день?

Я молчал.

- Потому что человек молится не Богу, а себе - умному, правильному, благочестивому. А простое «Господи, помилуй» - сказать страшно. Там ведь нечем прикрыться.

Он подошёл к столу, взял хлеб.

- Вот хлеб, - сказал он. - Ломоть. Если вы разделите его - это просто. Но в этом больше вечности, чем в тысячах слов о любви.

Мне стало тяжело дышать. Я - человек слова - чувствовал себя обнажённым.

- В раю, - продолжал он, - человек был прост. А потом испугался. И сложность стала его одеждой. Рассуждение. Подозрение. Самооправдание.

Он посмотрел на меня пристально:

- Чем ближе человек к Богу, тем он проще. Старики это знают. Дети - тоже. А умные - забывают.

Я вспомнил, как сегодня простота кажется подозрительной.

- Улыбнулся - значит, врёт, - сказал я.

- Именно, - кивнул старец. - Сказал правду - значит, не договорил. Сделал добро - значит, ждёт платы. И человек выбирает хитрость, потому что она кажется безопаснее.

Он вдруг устало сел.

- Но сила не в сложности. Сложность - от страха. Простота - от любви.

Мы долго молчали.

- Простота - это доверие, - сказал он наконец. - Не слепота. А вера. Когда ты больше не живёшь в обороне.Когда веришь, что Бог управляет всем - ты становишься лёгким. Как птица. Как ребёнок. Как старик перед смертью.

Я вдруг понял, что боюсь этого состояния. Бояться больше нечего - вот что страшно.

- На Страшном суде, - сказал старец почти шёпотом, - Господь, может быть, спросит не о грехах. А спросит: почему ты не был прост? Почему не был собой? Почему не доверился?

Эти слова я не записал тогда. Записываю сейчас - с дрожью.

Я ушёл от него другим. Не исправленным. Не утешенным. Но - разобранным.

Теперь, спустя годы, я думаю: может быть, святость - это простота, доведённая до конца. Простота, в которой уже нечего скрывать. Простота, ставшая светом. В простоте сердца своего человек и велик, и свят. В ней вся сила, и в ней - образ Божий.

И если Христос живёт где-то - то, может быть, именно там.

+

"Деятельная любовь… ах, какая это штука жестокая, страшная!

По сравнению с мечтательной - просто адская".