Страница 22 из 24
Позвольте мне сказать то, что не вошло в роман, но осталась как бы между строками, в нелоговоренности героев, чтобы вы почувствовали, чтобы вы сами пережили ту муку, ту боль, когда свобода совести становится не даром, а проклятием, когда человек, свободный внутри, корчится от этой свободы своей, как от цепей раскалённых. Вот, слушайте: князь Мышкин, этот идиот мой, этот Христос в мире нашем развращённом, он смотрит на нас, на всех нас - на Рогожина, на Настасью Филипповну, на Ганю, на общество петербургское - и видит: все мы свободны в совести своей, никто не держит нас в цепях внешних, но эта свобода мучает нас пуще всякой каторги! Мы выбираем сами - лгать, унижаться, предавать, убивать душу свою и чужую, - и совесть кричит: «Ты свободен! Ты сам выбрал! Неси ответ!» Ах, господа, эти сцены - не выдумка, они вырваны из сердца моего, из тех ночей, когда я думал о человеке, о его падении и о той свободе, которая обольщает его, но разрывает, если не укреплена она верой, ответственностью, жертвой!
Но углубимся, господа, потому что тема эта жжёт меня, как огонь неугасимый! Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее! Да, да, скажу это жестко, без жалости, без прикрас, потому что правда должна резать по живому, должна разоблачать иллюзии наши сладкие, уютные! Свобода манит нас, как рай обещанный: «Будь свободен! Никто не принуждает тебя! Судья ты сам себе!» И человек бросается к ней, как к воде в пустыне, думает: вот она, воля истинная, вот жизнь без оков, без авторитета внешнего! Но о, как обманывается он в гордыне своей слепой! Свобода совести - это не лёгкость, не наслаждение, это крест тяжелейший, это ответственность, которая давит, ломает, терзает до крови, до крика!
Взгляните на героев моих, господа! Князь Мышкин - он свободен в совести своей, чист, как ребёнок, и эта свобода делает его «идиотом» в глазах света. Он не лжёт, не притворяется, не выбирает удобного - и мир отвергает его, травит, уничтожает! А другие? Рогожин - свободен в страсти своей, в ревности адской, и совесть мучает его до ножа, до убийства! Настасья Филипповна - свободна в унижении своём, в гордыне своей раздирающей, и эта свобода ведёт её к гибели, к трагедии страшной! Все они свободны - свободны выбирать зло, добро, ложь, правду, - и эта свобода становится пыткой, потому что без готовности к ответственности, без смирения, без жертвы она обращается в ад!
Я скажу вам жестко, без пощады: наше общество, наше время - оно жаждет свободы, кричит о ней на площадях, в салонах, в газетах, но готово ли оно? Нет! Человек хочет свободы без боли, без креста, хочет судить себя сам, но легко, поверхностно, оправдывая грехи свои, тщеславие своё, эгоизм свой! И вот парадокс страшный: свобода обольщает, обещает счастье, но приносит муку, потому что совесть не спит! Она просыпается ночью, она шепчет, кричит, бичует: «Ты свободен - значит, виновен! Ты сам выбрал падение своё!» И человек корчится, ищет спасения в вине, в разврате, в самоубийстве идеи - лишь бы заглушить эту муку!
В «Дневнике писателя» моём, который пишу я ныне, вернусь я к этой мысли, но здесь, перед вами, во время чтения этого романа, кричу я: свобода совести - дар Божий, но дар страшный, огненный! Если не примешь ты ответственности полной - за каждый помысел, за каждое слово, за каждую слезу ближнего, - она раздавит тебя, как пресс неумолимый! Вспомните Ипполита, этого юношу больного, который в исповеди своей кричит о свободе и о муке её - он свободен мыслить, сомневаться, бунтовать, и эта свобода доводит его до отчаяния, до выстрела!
Господа! Я стою перед вами, и голос мой дрожит, потому что знаю: каждый из вас носит в себе эту свободу, эту пытку! Вы думаете, в гостиных ваших, в интригах ваших, свобода лёгка? Нет! Она и здесь жжёт: в лжи светской, в тщеславии, в равнодушии к страданию ближнего! Человек обольщается: «Я свободен, я сам себе закон!» Но совесть просыпается и кричит: «Лжёшь! Ты не готов! Ответственность - цена свободы твоей!» И вот он бежит от неё, прячется в цинизме, в нигилизме, в идеях модных - лишь бы не нести крест этот!
Но нет, нет, господа! Скажу я с болью, с надрывом: свобода - путь к спасению, через страдание, через ответственность полную! Без неё человек - раб страстей, тень, призрак! В «Идиоте» моём вы увидите: даже среди падения, среди трагедии, свобода совести может спасти, преображая через боль, через сострадание! Она мучит, да, но очищает, как огонь очистительный! Примите её, несите крест этот с князем Мышкиным моим, и тогда обольщение превратится в свет вечный, в красоту Христову!
Ах, как разрывается сердце моё! Кончаю я чтение это, но слова эти останутся: нет ничего обольстительнее свободы совести, но нет ничего мучительнее! Готовьтесь к ответственности, или она погубит вас! Спасибо вам, господа, за внимание - и да хранит вас Бог от иллюзий гибельных!
+
«Прежде чем осудить другого, суди себя;
ибо всякий ответит прежде всего за то зло, которое допустил в своём сердце.»
+
Господин мой, присядьте же, присядьте ближе к печи. Нам необходимо тепло, ибо разговор наш требует не просто слов, а самого огня сердечного, иначе и подступиться к нему страшно. Вы вопрошаете - зачем? Зачем сей измученный, долговязый от житейских тревог человек, у коего и без того шея хрустит под ношей будничной, - зачем ему ещё и эта тягота, ежедневная, неусыпная - вера в Бога? Не утешение же, в самом деле? Не отраду ли ищет он, слабый? Позвольте мне, грешному, ответить не из учёных книг, но прямо из той бездны, что во мне самом клокочет, - ответить с тем огнём, что не согревает, но жжёт внутренности.
Начну с малого, с самого утра. Знаете ли вы, сударь, что такое - проснуться в своей каморке, в этой духоте тоски предстоящего дня, и вдруг, внезапно, всем нутром почувствовать, что ты не один? Не в том пошлом смысле, что семья рядом или люди на улице, - нет! А в том страшном и сладостном, что над твоею больной, смятенной головой стоит Некто. Некто, Кто видел все твои вчерашние падения, все подлые мысли твои, всю грязь твоей одинокой борьбы - и не отвернулся. Это не «поддержка», о нет! Это - удар молнии в самое сердце, разрыв, после которого человек встаёт с одра как бы заново рождённым. И так - каждый день! Каждое утро - маленькая смерть старому скоту в себе, и маленькое воскресение. Вот первая, самая насущная польза: она возвращает тебе жизнь, когда ты уже готов считать себя мёртвым.
Но вот день наш, будничный, пошлый. Идёшь ты по своим делам - на службу унизительную, по грязной улице, среди лиц ожесточённых. И внутри-то, внутри закипает всё: тот толкнул, сей соврал, третий взглянул так, что душу леденит. Страсти, эти невидимые палачи, хватают тебя за горло, душат. И что же? Безбожный остаётся с ними наедине, в четырёх стенах собственного черепа, как узник в каземате, и бьётся головой о стену собственного бессилия. А верующий… А верующий шепчет - не из учёности, а из последней глубины, как тонущий за соломинку: «Господи, Иисусе Христе, помилуй меня, грешного». И эти слова - не пустой звук, не самовнушение труса! Нет, это меч. Меч, который вонзается в хаос твоих же страстей и разрывает его извне. Это вмешательство. И страсти, словно бесы, на миг отступают, ослабевает их хватка. Вторая польза, видите ли: вера даёт оружие против тьмы собственной, делает тебя не безоружным в этой подпольной войне.
А страдание… О, о страдании лучше молчать, но коль говорить - то без философий, ибо всякая философия перед живой болью - насмешка. Болит зуб - и весь мир есть злобная бессмыслица. Потерял последний грош - будто сердце из груди клещами выдернули. Жена пилит, беда навалилась, дитя умерло… Что тут думать? Что тут рассуждать? Это боль, голая, хищная, пожирающая смысл. И вот здесь-то безбожие окончательно и бесповоротно ломает хребет человеку. Оно нашёптывает в самое ухо, холодным дыханием: «Всё бессмысленно. Терпи, пока не умрёшь. И смерть - тоже бессмысленна». А вера… а вера кричит, перекрывая этот шёпот, кричит из последних сил: «Не зря! Не случайно! Тебе попущено сие не для уничтожения, а для спасения твоего, окаянного!» И боль - да, боль остаётся, она не исчезает, но перестаёт быть адом безнадёжным. Она становится крестом. А крест - единственный инструмент, которым Бог, любя, возводит падшее создание к самому себе.