Страница 12 из 24
Старец положил руку на мою:
- Да, чадо, молитва – не только битва, но и утешение. Когда пройдешь через искушения, найдешь силы молиться искренне – душа обретает покой. Не мир внешний меняет молитва, но мир внутри тебя. Она открывает духовный горизонт, показывает, что жизнь – не череда событий, а связь с вечностью. И вот озарение: молитва – не только твой путь к Богу, но и Его путь к тебе. Через нее благодать проникает, очищая, исцеляя, возвышая.
Тут старец взял четки и начал перебирать их медленнее, бормоча под нос:
- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного.
Я замер, слыша эту Иисусову молитву, простую, как вздох.
- Вот, сын мой, – сказал он, не прерывая, – странное дело: повторять одни и те же слова, словно в них все спасение. А ведь так и есть! За простотой сей скрыта вся человеческая судьба, стремление к Богу и борьба с собою. Человеку трудно молиться: ум наш неспокоен, как море в бурю, мечется в мыслях о прошлом, будущем, планах. Но эта молитва – ответ на метания. В ней призываешь Имя, что соединяет с Богом, как мост из суетного мира в святой.
Он поднял глаза, полные света:
- Парадокс в ней: простота и трудность. Слова можно повторять бесконечно, даже не думая, но истинно молиться – значит отречься от себя, от мыслей, желаний. Говоря «помилуй мя», признаешь зависимость от Бога. Гордыня восстает, хочет силы своей, но молитва учит смирению. И чудо: повторяя с верой, меняешься незаметно. Ум успокаивается, сосредотачивается на Боге, и в сердце просыпается радость, уверенность, что Он слышит, несмотря на грехи наши.
Я спросил:
- Но как удержаться, отче, когда мысли одолевают, лень, скука, отчаяние?
Старец вздохнул:
- Постоянством, чадо. Душа склонна к метаниям, но молитва учит стойкости. Трудись долго, через непонимание – и обретешь связь с Богом живым, в сердце. Не абстрактным, в небесах, но рядом, знающим немощи наши. Это путь к познанию себя и места в мире – терпеливый труд, смирение, вера, надежда.
Он помолчал, перебирая четки, и снова заговорил:
- Молитва, сын мой, это глубочайшее ощущение присутствия Бога. Это не простое религиозное волнение, но глубинное состояние души, отражающее поиски смысла. Оно скрыто и явно, как мрак и свет, затрагивает не моменты, но суть внутреннего мира. Рациональное и иррациональное пересекаются в нем, вера и сомнение сталкиваются. Начало его – стремление к высшему смыслу, – продолжал он. – Сталкиваясь с непознаваемым, человек ощущает нужду в познать Творца. В отчаянии и радости осознает малость свою и тянется к бесконечному. Это двигатель поисков истины.
Я кивнул, вспоминая Ивана Карамазова и его бунт против Бога.
- Но сомнение, отче? – спросил я. – Оно жжет, как огонь.
- Да, – ответил старец, – чувство Бога сопровождается борьбой с сомнением. Страх пред непознаваемым, кризис веры – но в этой борьбе рождается подлинное понимание. В этом трансформация, – добавил он. – Чувство Бога меняет личность, формирует мораль, делает чувствительной к добру и злу. Оно основа гармонии, понимания себя и мира. Чувство Бога связано с любовью и состраданием. Осознавая присутствие Высшего, человек находит в себе милосердие, превосходящее границы. Это источник силы, вдохновения, влияющий на жизнь и отношения.
Мы говорили до глубокой ночи. Он мне подарил свои четки. Тогда в Оптиной я нашел не ответы, но вопросы, что ведут к истине. И ныне, перебирая те четки, сердцем повторяю: "Господи Иисусе Христе, помилуй мя". Ах, как просто и как глубоко!
+
Интердюдия
Рассказ старца Амвросия Оптинского
о Фёдоре Михайловиче Достоевском
+
Скажу вам не о книжном человеке, а о душе живой, страдальческой, которую Господь провёл через смерть - и вернул к жизни.
Это о Фёдоре Михайловиче Достоевском. Видел я его, говорил с ним, и сердце его помню до сих пор.
Пришёл он к нам после великой скорби - умер у него сынок, Алёша. Глаза у него были красные, руки дрожали, голос еле слышен. Сел напротив и молчит.
- Тяжело, - говорит, - батюшка… душа пустая.
А я ему:
- Ну, брат, когда душа пустая, - значит, Господь хочет туда войти.
Мы сидели с ним долго, и он рассказывал про свою жизнь - всю, как она есть, без прикрас. Говорил про юность, про гордость, про то, как хотел устроить мир без Бога, по-умному, по-человечески. А потом Господь показал ему, что разум без веры - как лампа без масла. Света нет, а дым есть.
Он рассказал мне про казнь. О, - это великая тайна.
Вывели их тогда на Семёновский плац. Мороз, солнце низко стоит, барабаны гремят. Прочитали приговор - расстрел.
Поставили у столба. Белые рубахи - как саваны. И вот: пять минут до выстрела. Пять минут.
- Батюшка, - говорит он, - за эти пять минут я прожил всю жизнь. Всё, что казалось важным - суета, прах. Всё, что было забыто - всплыло. Вспомнил мать, детство, молитвы… И понял: жизнь - дар, а я всё время жил как должник, не благодарил.
Он сказал, что в ту минуту ему открылось небо - не глазами, а сердцем. Стало ясно: смерть не конец, а порог.
А потом вдруг объявляют: «Помилованы!» И вот что странно - радости особой не было, только тихое изумление. Словно кто-то сказал ему: «Теперь живи по-новому». И он понял: прежний Фёдор умер, а новый только начал дышать.
Вот так Господь учит. Одному - через болезнь, другому - через бедность, третьему - через страх смерти. Но цель одна: чтоб человек перестал быть камнем и стал сердцем.
После казни была каторга. Годы страдания. Он говорил:
- Там я понял, батюшка, что даже в аду человеческом есть место для света.
Заключённые - злые, израненные, а как наступила Пасха, запели: «Христос воскресе из мертвых…» И он заплакал. «Я понял, - говорит, - что Бог рядом даже там, где всё мерзко и безнадёжно».
Вот это и есть тайна: нет такого места, куда бы Христос не сошёл. Он и во ад сошёл, чтобы и оттуда вывести людей. Потому и Достоевский потом писал, что не верит в безвозвратную погибель - верит, что и в аду можно воззвать: «Господи, помилуй», и Господь услышит. Не самоуверенно - а с болью, с надеждой на милость Божию, Которая выше суда.
Он спрашивал меня:
- Батюшка, а если человек согрешил страшно, можно ли ему спастись?
Я сказал:
- Если кается - можно. Если не кается - не может.
И добавил:
- Бог милосерден, но не насильно спасает.
Он кивнул и тихо сказал:
- Вот об этом и хочу писать всю жизнь.
А ведь в его книгах всё это и есть: борьба света и тьмы в сердце человека. «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание» - не романы это, а исповедь человечества. В каждом герое он видит себя - грешного, ищущего, упавшего и встающего.
Но если всё это сжать в одно зерно, то зерно это - Семёновский плац.
Там он понял, что смерть - зеркало. Смотришь в неё - и видишь, кто ты есть.
Один - богохульствует, другой - молится, третий - плачет.
А кто увидит в смерти лик Христов, тот уже не умрёт, потому что в нём начинается воскресение.
Он говорил мне:
- Батюшка, я понял, что смерть - это свет, слишком яркий для наших глаз.
Я сказал:
- Вот, брат, теперь ты и стал христианином.
Так Господь водит человека. Через страдание - к милости, через страх - к любви.
Потому я и говорю вам, детки: не бойтесь скорбей. Они горькие, но целебные. Как лекарство, от которого лицо морщится, а душа оживает.
Когда приходят болезни, потери, страхи - не унывайте. Скажите: «Господи, благодарю Тебя, что Ты пришёл ко мне». И вы почувствуете: боль становится теплее, а сердце - мягче.