Страница 5 из 17
15:17
Стекло дрожало под лбом, передавая ритмичный стук колёс. За окном, в догорающем августовском свете, проплывали задворки новой России – ржавые гаражи, похожие на брошенные танки, разбитые кирпичные склады с пустыми глазницами окон. Где-то между ними, как чужие знамёна, маячили яркие вывески «McDonald's» и «Pepsi» – желто-красные пятна на фоне всеобщего запустения.
Ефим Карпович закрыл глаза. Под веками всплыли другие картины – деревянные дома с резными наличниками, где в каждом окне горели кружевные занавески. Улицы, мощёные брусчаткой, по которой звонко стучали копыта извозчичьих лошадей. Угловая булочная, откуда по утрам тянуло тем самым запахом – смесью дрожжей, топлёного масла и берёзовых дров.
— Вы тоже в Питер? – голос женщины ворвался, как нож в старую фотографию.
Он медленно повернул голову. Перед ним сидела новая Россия в лице молодой женщины – тугой пучок волос, матовый маникюр, жакет с золотыми пуговицами, которые блестели, как монеты. В её глазах читалось профессиональное любопытство – не к нему, а к потенциальному клиенту.
— Да. В Ленингр... – язык автоматически начал старое, родное. Ком в горле вырос до размеров яблока. Он сглотнул, почувствовав во рту вкус блокадного хлеба – тот самый, с целлюлозой и опилками. – В Санкт-Петербург.
Женщина кивнула, уже глядя в каталог. Её пальцы, украшенные перстнями, листали страницы с иконами и сервизами, которые когда-то принадлежали его стране.
Паренёк в углу фыркнул. Его растянутая футболка кричала «Nirvana», наушники извергали шипящий рок. Он смотрел в окно глазами поколения, для которого война – это компьютерная графика, а разруха – абстрактное понятие.
И тогда старик в сером пальто поднял глаза. На его коленях лежали перчатки с протертыми пальцами – точь-в-точь такие носил отец в последнюю зиму перед войной.
— А дом-то уже не тот, – прошептал он. Голос звучал, как скрип фанерного чемодана, набитого пожелтевшими письмами.
Ефим Карпович вздрогнул. В этом голосе он узнал всех стариков своей юности – тех, кто вернулся с войны, кто пережил блокаду, кто молчал о самом страшном.
— Что? – спросил он, чувствуя, как холодеют пальцы.
Но старик уже смотрел в стену, будто видел сквозь неё – туда, где стояли прежние дома, ходили прежние люди, где трамваи звенели по-другому, а снег пах иначе. Где Ленинград ещё был Ленинградом, а не призраком в зеркале истории.