Страница 4 из 17
Купе №9
Ефим Карпович замер на пороге, привычным взглядом оценивая обстановку. Место 38 у окна — его место. Но сейчас там уже сидели трое, и эта картина словно отражала всю современную действительность в миниатюре.
Молодая женщина в жакете с блестящими пуговицами сидела, выпрямив спину, словно на важном совещании. Её маникюр с французским покрытием отстукивал ритм по обложке каталога "Сотбис". Ефим Карпович мельком заметил фотографии старинных икон — тех самых, что когда-то хранились в музеях, а теперь уходили с молотка. Женщина взглянула на него холодными, словно просчитанными глазами, быстро оценила его поношенный костюм и тут же потеряла интерес.
Паренёк в растянутой футболке Nirvana занимал сразу два места, развалившись с вызывающей небрежностью. Его взгляд, пустой и одновременно агрессивный, был прикован к окну, хотя за стеклом не происходило ничего примечательного — только мелькали задворки умирающей промышленной зоны. Из его наушников доносились приглушённые звуки музыки, напоминающие какофонию. Он механически жевал жвачку, и Ефиму Карповичу почему-то вспомнились американские солдаты из старых кинохроник.
Но больше всего его внимание привлёк старик в сером пальто. Он сидел неподвижно, его морщинистые руки с выступающими венами покоились на трости из тёмного дерева. Взгляд, мутный и в то же время пронзительный, был устремлён в никуда. В этом молчаливом старике было что-то неуловимо знакомое — может быть, уголки губ, опущенные вниз, как у отца, или особая посадка головы, характерная для людей, переживших блокаду.
— Прошу прощения, — тихо сказал Ефим Карпович, вежливо кивнув.
Женщина едва заметно подвинулась, даже не отрываясь от каталога. Паренёк демонстративно закатил глаза, но освободил место. Только старик медленно поднял взгляд — и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания.
Ефим Карпович аккуратно устроился у окна, бережно положив на колени свой потрёпанный портфель из искусственной кожи. На его углах проступали потёртости — следы тысяч совещаний в КБ, бессонных ночей над чертежами, командировок на секретные объекты. Внутри лежали последние осколки его профессиональной жизни — несколько чертежей, уже никому не нужных, калька с пометками Королёва, пропуск на предприятие с выцветшей фотографией.
Поезд дёрнулся, заскрипел, и с глухим стуком колёс начал движение. В этот момент старик в сером пальто вдруг произнёс, не обращаясь ни к кому конкретно:
— Раньше отправлялись точно по расписанию.
Голос его звучал как скрип старых половиц — сухой, потрескавшийся, но полный необъяснимой силы. Женщина даже подняла глаза от каталога, а паренёк на секунду вынул наушник, недоумённо хмурясь.
Ефим Карпович почувствовал, как что-то ёкнуло у него в груди. Он посмотрел в окно, где мелькали развалины заводских корпусов — тех самых, где когда-то ковался щит страны. Теперь они стояли с выбитыми стёклами, облезлыми стенами, и только кое-где виднелись кривые вывески новых "офисных центров".
Положив руку на портфель, он закрыл глаза. В ушах зазвучал давно забытый гул цеха, смешанный с голосами коллег, запахом машинного масла и свежей стружки. Где-то там, в прошлом, он ещё был нужен, ещё что-то значил...